Структура стимулов Иерархия Правительство Баланс сил Спонтанный порядок Свободное объединение Взаимопомощь Ненасилие Прямое действие Окно возможностей

Ориентиры для свободного мира

Отправная точка

Свободный мир не может начинаться с готового чертежа. Попытка спроектировать одну систему для всех, а затем навязать её сверху, воспроизвела бы ту самую структуру, которую свобода призвана преодолеть.

Поэтому начинать следует не с заранее заданной модели общества, а с ориентиров, позволяющих оценивать отношения, институты и способы перемен.

Эти ориентиры призваны развивать автономию — способность строить собственную жизнь, не оказываясь под властью структур, которые позволяют другим тебя угнетать.

Наша цель — ясно увидеть устройство происходящего:

В чём подлинный источник мировых проблем?

Структура стимулов

Чтобы ответить, сначала нужно понять структуру стимулов.

Стимул — любое условие, которое даёт человеку или группе причину действовать.

Первое, что, вероятно, приходит на ум, — деньги. Но это лишь один из стимулов. Людьми движут также потребность в безопасности и принадлежности, стремление к признанию, взаимность, самоуважение, творчество и сострадание.

Структура стимулов — это система поощрений, наказаний, рисков, возможностей и ограничений, которая направляет поведение, делая одни действия выгодными, а другие затратными. Она показывает, что система поощряет на практике, независимо от того, какие ценности провозглашают её правила или те, кто ею управляет.

Система вознаграждения

Структуры централизованной власти вознаграждают стремление к власти, деньгам и контролю. Они особенно щедро вознаграждают тех, кто готов упорнее других добиваться власти, потому что централизованный контроль даёт им больше рычагов давления на всех остальных. ༆

Это называют «коррупцией». Однако результат неотделим от самой системы. Те, кто использует централизованную власть в своих интересах, получают от неё вознаграждение, а подконтрольные им институты защищают их от ответственности.

Структура стимулов первична — она и есть более глубокая основа. Иерархия складывается там, где обладание сосредоточенной властью вознаграждается, а отказ обходится дорого; затем она сохраняет структуру, которая её породила.

Иерархия

Иерархия — это пирамидальная организация, подчиняющая одного человека или группу другому человеку или группе. В ней каждому положению соответствует определённый уровень властных полномочий (то есть право приказывать тем, кто ниже, и обязанность повиноваться тем, кто выше).

В политическом смысле иерархия — это общественная структура приказов и повиновения. Существующие иерархии возникли из ранее сложившихся структур стимулов; затем иерархия меняет эти стимулы так, чтобы воспроизводить себя.

Различие ролей или их длительное существование ещё не превращает организацию в иерархию; иерархия возникает, когда за этими ролями закрепляются властные полномочия и обязанность повиноваться.

Условия благоприятствуют возникновению иерархии, когда контроль над продовольствием, землёй, безопасностью, работой, законом, информацией или насилием даёт одной стороне рычаги давления на другую.

Иерархия закрепляет эти рычаги как признанные властные полномочия, устойчивое положение, право приказывать и обязанность повиноваться. Эксплуатация может возникнуть, когда такое преимущество превращается в постоянное притязание на повиновение другого человека.

Но, утвердившись, иерархия перестаёт быть лишь следствием действия стимулов: она сама становится механизмом, создающим стимулы. Она вознаграждает тех, кто накапливает властные полномочия и стратегически повинуется. Она наказывает за отказ, отбирает людей, склонных приказывать, и воспроизводит условия, оправдывающие её существование.

Понимание структуры стимулов и иерархии позволяет увидеть механизмы власти, господствующие в нашем мире, и угнетение, которое они порождают.

Властные полномочия

Властные полномочия — это общественно признанное притязание, которое даёт человеку или институту право приказывать, требует повиновения и подкрепляет приказы силой.

Властные полномочия — не то же самое, что возможность действовать. Такая возможность включает способность убеждать, сопротивляться, помогать или причинять вред. Властные полномочия превращают её в право.

Знания специалиста могут служить ориентиром, а лидер может предложить направление, но ни то ни другое не даёт никому права править. Властные полномочия возникают, когда из совета возникает право распоряжаться людьми, а отказ становится неповиновением.

Институтам власти не нужно постоянно применять силу: угроза уже заложена в их устройстве. Те, кто отказывается повиноваться, могут лишиться дохода, жилья, положения, доступа к необходимому или свободы, а в конце концов — столкнуться с насилием.

Благодаря этому властные полномочия могут выглядеть мирными. Приказ становится привычным, повиновение — ожидаемым, а наказание — легитимным средством поддержания порядка.

Властные полномочия придают иерархии общественную легитимность и позволяют сохранять господство, не прибегая к открытому насилию каждую минуту. ༆

Правительство

Правительство — это особая институциональная форма иерархии: централизованная организация, претендующая на властные полномочия в отношении всего населения и всей территории, на монополию на законное насилие, принимающая обязательные законы, взимающая налоги и добивающаяся повиновения через суды, полицию, тюрьмы и военную силу.

Довод о том, что люди слишком склонны к насилию и слишком ненадёжны, чтобы жить без правителей, оборачивается против самого себя. Правители — те же несовершенные люди, только они контролируют армии, тюрьмы, слежку, налоги и законы. Сосредоточенная власть не сдерживает худшее в людях. Она расширяет возможности проявления худшего в людях и ограждает виновных от ответственности.

Если люди опасны, выход не в том, чтобы дать немногим власть, право приказывать и контроль над миллионами. Недоверие — довод в пользу децентрализации и распределения власти, чтобы ни один человек или институт не мог навязать свою волю огромным группам населения.

Выбирать, кто осуществляет властные полномочия, — не то же самое, что выбирать, оставаться ли им подчинённым.

Механизмы сдерживания правителей могут их ограничивать, но сила этих механизмов исходит из возможности оспаривать власть, а не из права правителя требовать повиновения. Постоянное право приказывать создаёт ещё одну опасность: те, чью власть оспаривают, могут наказывать за отказ и контролировать ресурсы, необходимые для сопротивления им.

Свободный мир не обещает, что исчезнут вред, конфликты, ошибки и слабости людей. Распределение власти несёт риск раздробленности и сбоев в сотрудничестве. Институт, обладающий властными полномочиями, может при этом координировать действия или сдерживать другую силу; эти способности отличны от полномочий, на которые он претендует.

Властные полномочия не уравновешивают эти риски. Они усиливают последствия ошибок и слабостей людей: расширяют их охват, навязывают последствия всем, кто им подчинён, и ограждают породившие их решения от обратной связи, которая помогла бы их исправить.

Даже необходимая защита может поставить людей в зависимость от того, кто её обеспечивает; затем он может использовать эту зависимость для обоснования своего дальнейшего права приказывать.

Господство не исчезает оттого, что одному центру силы отдают последнее слово лишь потому, что он способен сдерживать другой. Его ограничивают, не позволяя ни одной силе получить последнее слово. Любая сила, способная сдерживать других, сама должна оставаться открытой для сопротивления, иначе противовес станет новым источником господства. Если последовательно придерживаться этого принципа, защитой служит сам баланс. Постоянное притязание на право приказывать не создаёт противовеса; оно создаёт неравенство сил, которое этот баланс должен непрерывно сдерживать.

Отказ от властных полномочий означает сохранение координации и способности сдерживать силу без предоставления кому-либо постоянного права приказывать людям, которым придётся нести последствия его ошибок.

Представление о свободном мире часто отвергают как утопическое. Но нынешняя система основана на по-настоящему утопическом допущении: что склонных ошибаться людей можно достаточно надёжно ограничить, одновременно доверив им власть, право приказывать и контроль над всем населением.

Проблема не только в том, что сейчас на троне сидит не тот человек. Проблема в том, что трон вообще существует.

Налоги

Принуждение — это применение силы, наказание, лишение чего-либо или угроза такими мерами с целью заставить человека действовать против его воли или помешать ему действовать свободно.

Налоги — это принудительное изъятие ресурсов под угрозой наказания.

Правительство требует у людей ресурсы независимо от их согласия. Отказ не прекращает этих отношений. Он влечёт наказания, подкреплённые механизмами государственного принуждения.

Именно этим налоги отличаются от добровольного обмена. Добровольный обмен требует реальной возможности отказаться. Налоги такой возможности не оставляют.

Налоги также отделяют принятие решений от их цены. Правительство может тратить ресурсы, не возлагая всю стоимость своих решений на тех, кто их принимает: оно может распределить её между людьми, которые не вправе свободно отказаться от поддержки.

Война наглядно показывает этот механизм. Те, кто разрешает войну, не финансируют её целиком из собственных средств. Правительство изымает ресурсы у миллионов людей, в том числе у противников самой войны, позволяя немногим распоряжаться ресурсами для насилия без согласия тех, кто вынужден их предоставлять.

Правительство не создаёт эти ресурсы независимо от населения, которым правит. Налоги дают ему постоянный доступ к плодам чужого труда без необходимости постоянно получать согласие. ༆

Таким образом, дело не только в размере налогов. Налогообложение утверждает принцип, по которому институт может претендовать на часть труда другого человека, не спрашивая его согласия.

Баланс сил

Баланс сил — это положение, при котором сила распределена настолько широко, что попытка человека или института навязать другим свою волю встречает существенное сопротивление, конкуренцию со стороны доступных альтернатив или влечёт ощутимые издержки.

Баланс не означает, что у всех одинаковы сила, ресурсы, знания или влияние. Эти различия не обязательно должны исчезнуть. Вопрос в том, могут ли они вырасти настолько, что возможность отказаться потеряет смысл, а различия превратятся во властные полномочия.

Баланс сил меняет этот стимул на противоположный. Когда люди сохраняют возможность сопротивляться, выходить из отношений, перестраивать их и удовлетворять свои потребности другими путями, установить господство становится труднее, а поддерживать его — дороже.

Таким образом, свободный мир не зависит от врождённой доброты или надёжности людей. Он зависит от условий, при которых никто не может сосредоточить достаточно силы, чтобы править всеми остальными. Стимул к эксплуатации может сохраниться, но возможность эксплуатировать ограничивается благодаря способности других людей сопротивляться. ༆

Для этого нужно децентрализовать и распределять силу, возвращая её отдельным людям и группам, которые свободно объединяются. Автономия и самообеспечение важны, потому что зависимость даёт рычаги давления. Если один институт контролирует необходимое для жизни, свобода отказать ему остаётся в основном символической.

Тот же вопрос относится не только к политике, но и к частному контролю. Экономические отношения могут стать иерархическими, если контроль над землёй, жильём, работой или другими необходимыми ресурсами даёт одной стороне достаточно рычагов, чтобы отказ обходился дорого, а зависимость превратилась в обязанность повиноваться.

Самообеспечение не означает изоляцию. Люди могут оставаться глубоко взаимозависимыми, имея при этом разные источники пищи, энергии, знаний, связи, поддержки и сотрудничества. Чем больше альтернатив, тем труднее какому-либо одному институту стать настолько незаменимым, чтобы приказывать всем остальным.

Поэтому баланс сил действует сразу в двух направлениях. Он разрушает существующую иерархию, уменьшая зависимости и концентрацию силы, которые её поддерживают, и препятствует возвращению иерархии, сохраняя силу распределённой, альтернативы доступными, а возможность отказа — реальной.

Нельзя гарантировать, что новые центры силы никогда не появятся. Для такой гарантии потребовалась бы ещё одна властная структура, достаточно сильная, чтобы её обеспечить. Цель иная: не дать концентрации силы стать постоянной и неустранимой.

Сила может переходить из одних рук в другие, концентрироваться и рассеиваться. Важно, чтобы её всегда можно было оспорить.

Незаменимая услуга не требует незаменимого властителя. Даже если саму услугу нельзя продублировать, контроль над ней можно передать другому — при условии, что оборудование, знания, ресурсы и поддержка, необходимые для её работы, доступны не одному поставщику. Тогда контроль можно передать, не прерывая предоставление необходимого людям.

Надёжная защита требует долговременной способности защищаться, а не постоянного права приказывать. Эта способность может распределяться между независимыми объединениями, чтобы ни один защитник не контролировал поддержку, необходимую для сопротивления ему самому.

Постоянное право приказывать меняет отношения: сам отказ может стать поводом для наказания, позволяя защитнику навязывать свои требования, подавляя сопротивление. Защиту труднее оспорить, когда защитник контролирует и способы поставить его действия под вопрос.

Здоровый баланс сил зависит от сил, противодействующих концентрации, и сам их укрепляет. Пока альтернативы, конкуренция, сопротивление и новые объединения остаются жизнеспособными, они препятствуют дальнейшей концентрации.

Устойчивый баланс сил укрепляют образование, распространяющее знания и умения; возможности, сохраняющие альтернативы открытыми; и сдерживание, повышающее цену господства. При конфликтах арбитраж, реабилитация, восстановительные меры и прекращение отношений помогают разобраться с вредом и разногласиями, не превращая отдельный спор в основание для постоянных властных полномочий.

Цель — не только ограничить господство, но и раскрыть человеческий потенциал и неукротимую способность людей не позволять свести себя к повиновению.

Свободный мир остаётся возможным лишь там, где баланс сил сохраняет автономию людей и не позволяет ни человеку, ни институту навязывать другим свою волю на уровне всей системы.

Спонтанный порядок

Спонтанный порядок — важная сила координации: децентрализованные переговоры, обмен и предпринимательские инициативы вместе порождают масштабную координацию, не требуя заранее разработанного плана или общего проекта общественного либо экономического развития и не ограничиваясь рамками такого плана или проекта.

Значительная часть окружающего нас порядка уже возникает именно так. Никто не спроектировал язык как готовую систему. Он возник за многие поколения благодаря бесчисленным людям, которые общались, меняли слова, вырабатывали языковые нормы и отвечали друг другу. Интернет развивался через продуманные проекты и общие протоколы, однако никто не спроектировал всю систему, которой он в итоге стал.

В центре спонтанного порядка — равновесие. Равновесие не означает неподвижного или раз и навсегда установленного состояния. Это постоянно меняющийся баланс: разные силы воздействуют друг на друга, а система приспосабливается.

Эти силы формируют природные, общественные и социально-экономические системы. Изменения в одной части вызывают последствия в других, а те — новые реакции во всей системе. Нехватка и изобилие, стимулы, сотрудничество, конфликт, спрос и доступные альтернативы направляют поведение по-разному. Структура стимулов задаёт направление этой перестройки, определяя, какое поведение поощряется, сдерживается или становится затратным. Порядок возникает из взаимодействия этих сил, а не из контроля одной силы над целым.

Этот процесс действует через обратную связь. Люди действуют, сталкиваются с последствиями, наблюдают друг за другом и меняют поведение. Каждая реакция создаёт новую информацию, влияющую на дальнейшие события. Благодаря последовательным изменениям местные взаимодействия могут складываться в согласованные закономерности, которых никто не проектировал и которые никто не понимает полностью.

Некоторые сбои нельзя безопасно устранять методом проб и последующих исправлений: их последствия могут стать необратимыми прежде, чем обратная связь позволит отреагировать. Такие риски требуют подготовки и координации до того, как произойдёт сбой, а не только последующей подстройки.

Когда ущерб можно скрыть или переложить на других, обратная связь может поощрять эксплуатацию вместо сотрудничества. Спонтанный порядок сам по себе не гарантирует желательных результатов; структура стимулов влияет на то, что возникает.

Централизованный контроль мешает этому процессу, когда пытается заменить распределённую обратную связь заранее заданным результатом. Знания рассредоточены среди людей, которые непосредственно сталкиваются с меняющимися условиями; многое из того, что они знают, имеет местный, практический и временный характер. С ростом масштаба и сложности центральной иерархии приходится обрабатывать всё больше информации, поступающей издалека, и немногим принимающим решения всё труднее реагировать на происходящее во всей системе так же успешно, как людям, действующим непосредственно внутри неё.

Спонтанный порядок позволяет справляться со сложностью благодаря взаимодействию множества источников знаний и способов адаптации. Координация возникает из совокупности ответных действий самой системы. Поскольку приспособление не полностью зависит от централизованной координации, с последствиями сбоев можно справляться на местах, могут возникать альтернативы, а более широкая структура способна продолжать перестраиваться вокруг сбоя.

Результат — возникающий порядок: масштабная координация, рождающаяся из непрерывного взаимодействия меньших частей. Порядок не устанавливается над системой. Система сама производит его, когда её части реагируют друг на друга и движутся к меняющемуся равновесию.

Порядок нельзя просто предписать законом. Порядок — это возникающий результат выбора людей сотрудничать. Если стимулы подталкивают людей к конфликту, один лишь закон не заставит их сотрудничать. Строить свободный мир — значит создавать стимулы, при которых сотрудничество и порядок становятся возможными.

Сети

Сеть — это структура связанных между собой людей или групп, которые могут общаться, координироваться и действовать напрямую, не проводя каждое взаимодействие через центральную власть.

Иерархии сосредоточивают информацию и принятие решений в ограниченном числе центральных точек. Сети распределяют их. Координация может возникать снизу, когда люди непосредственно реагируют на меняющиеся условия, обмениваются информацией и объединяются для решения практических задач.

Один из механизмов этого процесса — стигмергия: действия оставляют сигналы, которыми руководствуются в дальнейших действиях. ༆ Люди реагируют на то, что уже сделали другие, и сложная координация возникает и распространяется без центрального планировщика, направляющего каждый шаг.

Именно поэтому ризома — столь мощная структура. В отличие от дерева с единым стволом, ризома разрастается вширь через множество связанных между собой корней и побегов. Она ветвится, соединяется снова, размножается и продолжает расти, даже когда отдельные части повреждены. Ни один узел не контролирует всю структуру и не охватывает её целиком.

Сеть не становится децентрализованной только потому, что в ней нет формальной иерархии: если один узел становится незаменимым, зависимость может вновь создать рычаги давления, необходимые для иерархии. Она может возникнуть и тогда, когда многие узлы зависят от одних и тех же поставщиков, ресурсов, источников информации или людей, контролирующих доступ, либо когда из-за самой координации существующую сеть становится трудно покинуть.

Поэтому рост масштаба может восстановить зависимость даже без формальной иерархии; важно, остаётся ли контроль над жизненно важными функциями открытым для оспаривания и можно ли передать эти функции другим, организовать их иначе или заменить.

Вот почему настоящие перемены начинаются снизу. Перемены, навязанные сверху, по-прежнему зависят от централизованной власти, которая их навязала. Перемены, растущие снизу, могут распространяться через бесчисленные независимые точки, укрепляться благодаря связям между ними; их становится всё труднее подчинить, подавить или обратить вспять.

Распределённые сети становятся устойчивыми благодаря дублированию, альтернативным путям и способности перестраиваться после сбоя. Иерархия сосредоточивает сбои там же, где и контроль. Сети могут перестроить связи, испытывать разные решения параллельно и обходить нарушения.

Спонтанный порядок разрастается через сети: координация рождается из взаимодействия многих частей, а отсутствие незаменимого центра контроля делает целое более приспособляемым, устойчивым и трудным для захвата.

Свободное объединение

Свободное объединение исключает навязанное членство, обязательное участие и любые властные полномочия, мешающие мирно выйти из объединения. Ни одна группа не вправе требовать от человека участия дольше, чем он продолжает соглашаться. Люди сохраняют свободу уйти, изменить направление, объединиться по-новому и создать альтернативы по мере изменения своих потребностей и интересов.

Свободное объединение начинается с отдельного человека. Вступая в отношения, организацию или сообщество, он не отказывается от собственной автономии. Согласие должно сохраняться всё время, пока продолжается участие; вчерашнее соглашение не может завтра стать постоянным правом распоряжаться человеком.

Выход ничего не значит, если вместе с ним человек теряет доступ к необходимому для жизни; свободному объединению нужны достаточно сильные альтернативы, чтобы отказ был реальным, а не только формальным.

Эти альтернативы должны быть ещё и доступны именно тогда, когда нужны: место, где остановиться, возможность туда добраться и забота, которая не прервётся во время перехода. Общие запасы и договорённости о приёме людей могут создать такую возможность до наступления кризиса. Никто не должен в одиночку заново выстраивать всё необходимое для жизни лишь для того, чтобы отказаться от одного поставщика.

Люди естественным образом объединяются вокруг общих интересов, потребностей, отношений и целей. Так складываются группы, основанные на подлинной общности, а не на навязанном членстве. Человек может одновременно состоять во многих объединениях, каждое из которых связано с отдельной стороной его жизни, и ни одно не вправе претендовать на него целиком.

Согласие всех не обязательно. Люди могут договариваться, идти на компромиссы и мирно разрешать конфликты в каждом отдельном случае. Когда их цели слишком расходятся, они могут разойтись. Одно объединение может разделиться на несколько, сохранить работающие отношения, отказаться от неработающих и сложиться заново в совершенно иной форме.

Так возникает огромное разнообразие возможных устройств. Группы могут появляться, разделяться, пересекаться, вновь соединяться и менять направление вместе с обстоятельствами. Вместо того чтобы принуждать людей с несовместимыми целями к единому решению, свободное объединение позволяет разным ответам существовать одновременно. ༆ Многообразие рождается из бесконечного разнообразия людей и их способности создавать разные формы объединения. Плюрализм становится следствием свободы, а не тем, что даруется сверху.

Меняется и само представление о сообществе. Общая территория не превращает сотни тысяч или миллионы незнакомцев в единое значимое общественное целое. Сообщество вырастает из отношений, знакомства, общих целей, близости и взаимной заботы. Сильные местные объединения могут сохранять тесные связи с более широкими сетями, не поглощаясь единой властью.

Поэтому большой масштаб сам по себе не требует иерархии. Небольшие объединения могут связываться горизонтальными, пересекающимися сетями, сотрудничать там, где их интересы совпадают, и сохранять независимость в остальном. По этим связям можно обмениваться информацией, ресурсами и знаниями и координировать действия, минуя единый центр приказов.

Не все функции нужно и дальше организовывать в нынешних масштабах. Развитие местных возможностей может уменьшить зависимость от координации на больших расстояниях. Там, где более широкая координация остаётся необходимой, сети могут помогать людям сотрудничать между регионами, не превращая эту координацию в постоянное право приказывать участникам.

Даже если каждый участник имеет право голоса, координирующий орган претендует на властные полномочия, когда присваивает себе общее право решать, какие виды деятельности независимые люди и объединения обязаны передавать под его контроль.

Такие сети остаются открытыми, потому что люди могут предлагать идеи, экспериментировать, перенимать то, что работает, менять это или создавать альтернативу, не дожидаясь одобрения сверху. Удачные формы распространяются благодаря добровольному выбору. Неудачные формы могут исчезнуть, не навязывая последствий своего провала всем остальным.

Свобода выхода помогает не дать этим отношениям превратиться в систему правления. Выход может означать полный уход, сокращение участия, смену партнёров, создание параллельного объединения или просто отказ от соглашения, которое больше не работает. Если уход означает потерю чего-то, что нельзя просто заменить, или если человек сталкивается с одним и тем же исключением в разных объединениях, свобода зависит также от возможности оспорить или изменить эти условия, а не только уйти. Если мирно разойтись не дают, а участие становится обязательным, объединение перестаёт быть свободным.

Человек может выйти из объединения, но это не снимает с него ответственности за причинённый вред или за добровольно принятые обязательства, на которые другие обоснованно полагались. Ответственность за обязательство сама по себе не оправдывает принуждения к его исполнению. Арбитраж, восстановительные меры, прекращение отношений и другие способы позволяют разбираться с нарушенными обязательствами в пределах конкретного спора. Ответственность относится к конкретному вреду или обязательству; она не может превратиться в право владеть человеком или в общую обязанность повиноваться.

Отказ от сотрудничества сам по себе ещё не означает принуждения. Но использование контроля над необходимым для жизни, чтобы добиться повиновения, или перекрытие доступа к альтернативам, которые другие готовы предоставить, — уже принуждение.

От некоторых видов вреда не избавиться, просто разорвав отношения, особенно когда последствия рассеяны или переложены на людей, которые не могут от них просто уйти. Это ослабляет обратную связь, которая в других условиях ограничивала бы вредное поведение. Децентрализация не означает, что любые ответные действия должны оставаться местными: если вред затрагивает людей из разных объединений или регионов, пострадавшие могут координировать действия через эти границы, согласовывать общие нормы или отслеживать последствия.

Когда разрыв отношений не позволяет предотвратить вред или прекратить уже причиняемый, пострадавшие могут защищаться, обратиться к посредничеству или действовать вместе с другими, чтобы остановить его. Чтобы остановить общую угрозу, иногда нужны временные ограничения действий, подвергающих других риску, даже если затронутые люди не согласны между собой, а личная ответственность неясна. Сами ограничения и то, на кого ложатся их издержки, требуют отдельных обоснований.

Заявление о вреде ещё не разрешает спор: защита должна оставаться связанной с прекращением конкретного вреда, а не становиться основанием для более широкого или бессрочного контроля. Те, кто вмешивается, не становятся неподотчётными: возможность ставить под вопрос основания, способы и продолжение вмешательства не должна зависеть только от них самих. Независимое оспаривание должно давать реальную возможность изменить неоправданные ограничения или остановить вмешательство, когда его обоснование перестаёт действовать.

Некоторые проблемы так и останутся нерешёнными, вместо того чтобы ради их решения создавать постоянную властную структуру, которая гарантирует результат лишь благодаря возможности принудить всех участников.

Свободное объединение не задаёт окончательного устройства общества. Его сила как раз в том, что этот вопрос остаётся открытым. Оно позволяет радикально свободным и автономным людям постоянно строить собственные отношения, создавая общественный порядок из бесчисленных пересекающихся объединений вместо единой властной структуры, претендующей охватить их все.

Взаимопомощь

Взаимопомощь — это сотрудничество на основе взаимности: люди помогают друг другу, потому что их интересы не обязаны противоречить друг другу. У каждого свои потребности, способности, знания, ресурсы и возможности. Делясь ими, оба могут оказаться в лучшем положении, чем прежде.

Свободный мир уходит от отношений, в которых выигрыш одного означает проигрыш другого. Богатство создаётся производством новой ценности. Сотрудничество может дать обоим больше, чем каждый создал бы в одиночку, но отношения нельзя назвать по-настоящему взаимовыгодными, если эта выгода достигается за счёт перекладывания издержек на других. Такие взаимовыгодные отношения становятся доступнее по мере устранения препятствий для участия и искусственного дефицита: у людей появляется больше способов обеспечивать себя и помогать друг другу.

Взаимность укрепляется в длительных отношениях. Сильные районы и сообщества вырастают из дружбы: люди знают друг друга, им небезразлично, что происходит с другими, они делятся пищей, инструментами, навыками, знаниями, жильём, временем и поддержкой. Когда люди вокруг перестают быть чужими, человек, оказавшийся в бедности или оставшийся без жилья, уже не остаётся незаметной проблемой, которую поручают решать далёкому институту. Его потребности видят те, кто его знает и кому он небезразличен.

Эти отношения могут соединяться в более широкие сети взаимопомощи, распространяя поддержку за пределы круга знакомых и умножая то, что способен дать один человек или один район. У одного есть еда, у другого — свободная комната, третий умеет что-то починить, четвёртый — учить, выращивать, строить, перевозить или ухаживать. Чем больше эти отношения пересекаются, тем больше у людей путей к помощи и тем меньше им приходится зависеть от одного института для доступа к необходимому.

Взаимность не требует, чтобы каждый, кому оказывают помощь, обязательно чем-то отплачивал. Для человека, который не может уйти или самостоятельно организовать помощь, свобода зависит от того, чтобы контроль над заботой не сосредоточивался у одного человека или в рамках одних-единственных отношений.

Когда заботу обеспечивают несколько людей и сохраняются независимые связи, злоупотребления легче оспаривать, а заботу — продолжать при изменении обстоятельств. Если человек не может дать осознанного согласия, забота по возможности должна соответствовать выраженным им предпочтениям и ограничиваться его потребностями. Зависимость не даёт никому права владеть человеком.

Чтобы взаимопомощь оставалась надёжной, её нужно поддерживать постоянно. У людей есть причины поддерживать услуги, которыми они пользуются, которые им важны или которые могут понадобиться им позже. Непрерывность их предоставления зависит от регулярных вложений труда и ресурсов, общих запасов и возможности дать передышку тем, кто устал, ухаживая за другими или поддерживая работу этих служб.

Забота не всегда требует от всех одинаковых затрат в одно и то же время, но широкие сети позволяют разделить неравномерное бремя между большим числом людей, ресурсов и отношений, а не оставлять его одному человеку. Во время нехватки, когда потребности и имеющиеся запасы известны, люди могут договариваться о приоритетах и искать помощь за пределами местной сети. Нужда не создаёт отсутствующих ресурсов, но и дефицит не создаёт права требовать повиновения.

Взаимопомощь — не самопожертвование. Мы процветаем, когда могут процветать окружающие. Когда окружающие в большей безопасности, здоровее, свободнее и способны на большее, наша собственная жизнь становится безопаснее, богаче и свободнее. Личное и общее благополучие поддерживают друг друга, а не стоят по разные стороны уравнения.

Господство и месть воспроизводят условия конфликта, а не мира. Взаимопомощь отвечает на страдание заботой, любовью и надеждой, одновременно создавая материальные условия, при которых страдание с меньшей вероятностью возникает вновь.

Мы создаём мир, в котором хотим жить без насилия, делая первый шаг к нему: помогая друг другу уже сейчас, укрепляя отношения вокруг себя и делая их достаточно прочными, чтобы никому не приходилось встречать мир в одиночку.

Дружба

Сильное сообщество начинается с дружбы, а не с абстрактной идеи сообщества. Дружба лична, сознательна, добровольна и формируется непосредственно людьми, которых связывает. Никакая более крупная общность не вправе распоряжаться их отношениями лишь потому, что эти люди живут в одном месте, состоят в одной группе или разделяют одну цель.

Друзьям не нужна внешняя власть, которая предписывала бы им, как строить отношения, или принуждала бы к единодушию. Они сами решают, как общаться, где проходят их границы и когда отношениям следует измениться или завершиться. Свобода объединяться мало значит без свободы разъединяться.

У дружбы есть и естественные пределы. Она не может превратиться в одну общую связь, охватывающую всех людей, и в этом часть её силы. Дружеские круги могут оставаться небольшими, пересекаться и расширять связи вовне, позволяя сотрудничеству распространяться без объединения всех в одно социальное целое. Более широкие сети позволяют координироваться и людям, которые не дружат, не превращая эти сети в единое общественное тело.

Цель — заводить друзей, а не строить сообщества. ༆ Пусть более сильные сообщества вырастают из отношений, которые люди выбирают сами.

Ненасилие

Ненасилие — предпочтительная стратегия построения свободного мира. Способы, которыми строят новый мир, формируют возникающие привычки, стимулы, организации и распределение сил. Политическое насилие меняет саму структуру стимулов сопротивления: оно вознаграждает скрытность, командование, принуждение и организации, способные сосредоточить силу.

Политическое насилие может укрепить структуры, против которых его направляют. Видя насилие, люди начинают бояться. Страх толкает их к институтам, обещающим защиту: полиции, армии и правительству. Поэтому насилие может укрепить органы принуждения той самой иерархии, которую пытаются оспорить, дать правительству больше оснований для полицейского контроля, слежки, репрессий и применения силы и одновременно настроить широкие слои населения против тех, кто ему противостоит.

У правительства уже есть подавляющее преимущество в организованном насилии. Оно контролирует полицию, армии, тюрьмы, разведывательные системы, оружие и сети снабжения, созданные для исполнения его приказов. Насилие позволяет правительству определять условия противостояния и использовать свою главную сильную сторону.

Ненасилие атакует иерархию с другой стороны. Прямое действие, гражданское неповиновение, забастовки, отказ повиноваться, взаимопомощь, самообеспечение, создание сообществ, конструктивные альтернативы и прекращение участия подрывают зависимости, благодаря которым централизованные институты работают. Правительство держится не одной силой: ему нужно постоянное сотрудничество людей.

Надежда — тоже политическая сила. Цель не в том, чтобы страхом загнать людей в борьбу, а в том, чтобы вдохновить их возможностью свободного, мирного общества, где они смогут жить хорошо, стремиться к мечте, развивать свои способности и помогать друг другу. ༆

Надежда становится реальностью через опыт. Дружба, взаимопомощь, автономия, самообеспечение, сады и огороды, сотрудничество, прямое действие и работающие альтернативы дают людям возможность уже сейчас ощутить элементы иного образа жизни. Создание прообраза свободного мира распределяет практические возможности ещё до исчезновения централизованной власти. По мере того как люди всё лучше удовлетворяют свои потребности через свободное объединение, взаимопомощь, независимые знания и альтернативы, их зависимость от централизованных институтов начинает ослабевать.

Насильственная революция рискует пойти в противоположном направлении. Уничтожение существующего правительства не обязательно уничтожит структуру сосредоточенной власти. Вооружённые организации сосредоточивают оружие, секретность, командование, разведку, снабжение и оперативные возможности. Если правительство рухнет до того, как сила и возможности будут распределены, организация, наиболее способная к насилию, окажется и в лучшем положении, чтобы заполнить возникший вакуум власти. Правитель сменится, а структуру по-прежнему можно будет захватить.

Ненасилие не означает пацифизм или отказ от самообороны. Применение силы для защиты может понадобиться, если немедленный вред иначе не остановить. Цель — остановить господство, а не сделать силу главным принципом организации освобождения. Насилие остаётся последним средством.

Способность защищаться может сохраняться долго, пока её применение остаётся защитным и временным. Баланс сил не даёт сосредоточить эту способность в одних руках и позволяет её оспаривать, а свободное объединение не даёт временной силе превратиться в постоянную структуру власти.

Продолжительные угрозы требуют подготовки, надёжного снабжения, общего доступа к информации и координации между объединениями. Люди могут доверять отдельные задачи обороны тем, у кого есть опыт, если их роль ограничена своей задачей и открыта для оспаривания. В защите опасность особенно велика: оборонительная способность сама может превратиться в новый центр силы. Это различие сохраняет смысл, только если оружие, снабжение и внешняя поддержка не оказываются под исключительным контролем какой-либо одной группы.

Распределённая оборона несёт и другую опасность: приготовления одного объединения могут встревожить другое, чья ответная реакция затем как будто подтвердит первые опасения. Там, где это возможно, прямой контакт, независимая проверка вызывающих тревогу утверждений и взаимные ограничения мобилизации могут помочь обеим сторонам отступить, не отказываясь от способности защищаться.

Координация в чрезвычайной ситуации должна оставаться ограниченной своей задачей и открытой для оспаривания. Распределённая оборона всё же может потерпеть поражение; централизованное командование тоже не гарантирует выживания.

Свобода не должна наступить только после борьбы. Она должна быть узнаваема в том, как ведётся сама борьба.

Правило 3,5 %

Для изменения всей системы не нужно, чтобы всё население поднялось одновременно.

Исследование Эрики Ченовет и Марии Стефан показало, что крупные ненасильственные кампании, добивавшиеся смены режима, независимости или прекращения оккупации с 1900 по 2006 год, добивались успеха более чем вдвое чаще насильственных.

Позднее из этого исследования возникло правило 3,5 %: в первоначальном массиве данных ни одна ненасильственная кампания не потерпела неудачи после того, как на пике активно вовлекла не менее 3,5 % населения.

Правительство действует не только силой полиции и армии. Оно зависит от того, что люди во всём обществе продолжают работать, повиноваться, исполнять приказы, перевозить ресурсы, поддерживать инфраструктуру и признавать его полномочия. Правительство зависит от сотрудничества гораздо большего числа людей, чем число тех, кто действительно правит.

Активные участники составляют лишь часть этого давления. По мере того как участие в сопротивлении и отказы распространяются, сотрудничество становится менее надёжным. Работники перестают помогать. Приказы остаются неисполненными. Сторонники уходят. Люди внутри институтов прекращают исполнять распоряжения. Институты начинают давать сбой. Баланс сил меняется, потому что структура теряет сотрудничество людей, необходимое для её сохранения.

Ненасильственные движения могут привлечь гораздо более широкие слои общества: сопротивление не требует, чтобы каждый стал солдатом. Люди могут бастовать, объявлять бойкот, отказывать, прекращать поддержку, предоставлять ресурсы, давать другим убежище или просто перестать сотрудничать.

Более поздние исследования показали, что после 2010 года ненасильственные кампании стали менее успешными. Ченовет указывает и на то, что правительства приспосабливают меры противодействия, и на растущую зависимость движений от быстрой мобилизации без организации, стратегии и устойчивости, необходимых для длительного давления. Мобилизация может открыть окно возможностей, но без устойчивой организации и практических ресурсов оно может закрыться прежде, чем будут созданы условия для прочных перемен.

Правило 3,5 % — не закон и не гарантированный порог. Большинство успешных ненасильственных движений так и не достигли 3,5 %, а позднейшее исследование выявило вероятное исключение. Это историческая закономерность, а не формула успеха.

Суть правила 3,5 % не в том, что ровно 3,5 % населения способны заставить сдаться любое правительство.

Суть в том, что для перемен не требуется единодушного пробуждения.

Прямое действие

Прямое действие — это решение проблемы собственными действиями вместо просьбы к властям решить её за нас. Когда мы добиваемся реформ через властные институты, мы передаём инициативу наверх. Прямое действие оставляет инициативу в руках тех, кого затрагивает проблема.

То, что мы видим, — не просто коррупция. Система следует заложенным в неё стимулам и концентрации власти. Замена представителей может изменить решения, но сохранит сам механизм властных полномочий. Представительная политика скрывает причинно-следственную связь за слоями бюрократии: люди действуют, а затем ждут, пока институты решат, что произойдёт. Прямое действие меняет положение здесь и сейчас. Люди видят результат, проверяют его и развивают достигнутое.

Для прямого действия не нужно разрешение. Людям не требуется одобрение сверху, чтобы сотрудничать, решать проблемы, прекращать поддержку или создавать альтернативы. Перемены могут начаться там, где люди уже способны действовать, а затем распространяться снизу по мере того, как другие перенимают работающие решения.

У людей на местах есть сила, потому что иерархия не может работать сама по себе. Забастовка немедленно обнаруживает эту зависимость. Всеобщая забастовка может сразу остановить значительную часть механизма. Несанкционированная забастовка показывает, что работники могут действовать сообща, не дожидаясь разрешения институтов, которые заявляют, что их представляют.

Прямое действие превращает эту зависимость в рычаг давления. Одно дело — выступать против структуры, другое — лишить её того, без чего она не может работать. Отказ и прекращение поддержки меняют сами отношения.

Прямое действие создаёт альтернативы, которые уменьшают необходимость в иерархии. Взаимопомощь, самообеспечение, независимый обмен, кооперативы и параллельные институты дают людям больше возможностей напрямую удовлетворять свои потребности.

Оба направления поддерживают друг друга. Останавливать механизм и одновременно строить альтернативы. Сопротивление ослабляет возможности иерархии. Создание альтернатив уменьшает зависимость от неё.

Люди могут перестать повиноваться, одновременно сохраняя необходимую работу через прямое сотрудничество с теми, кто от неё зависит. Временный сбой может дать рычаг давления, но вопрос о том, кто платит за него, остаётся. Когда этот рычаг основан на лишении необходимого людей, почти не контролирующих оспариваемую структуру, сопротивление перекладывает на них издержки своего давления. Длительное прекращение участия в незаменимых функциях требует альтернативных путей или непрерывного доступа. Сопротивление, лишающее ресурсов собственные альтернативы, усиливает требование восстановить прежнее командование.

Создание альтернатив тоже может порождать собственное давление. Когда люди начинают зависеть от того, что уже построено, те, кто поддерживает его работу, больше теряют от сбоев и могут осторожнее относиться к противостоянию. Сопротивление, в свою очередь, способно поставить под угрозу альтернативы, которые люди стремятся сохранить. Это противоречие ослабевает, если альтернативы способны пережить сбой благодаря дублированию и другим путям снабжения, а сопротивление лишает иерархию нужного ей, не уничтожая возможности, от которых зависят люди.

Прямое действие становится предвосхищением нового, поскольку люди строят свободный мир через отношения и институты, создаваемые уже сейчас, а не откладывают свободу до какой-то будущей победы.

Ни одно отдельное действие не обязано преобразить всю систему. ༆ Каждый удачный шаг может решить часть проблемы уже сейчас, укрепить автономию и сделать возможными следующие шаги. Когда эти возможности соединяются и накапливаются снизу, баланс сил меняется.

Сад

Свободный мир не обязан начинаться повсюду одновременно. Он начинается всюду, где люди вновь обретают способность обеспечивать себя и друг друга. Выращивай еду. Осваивай полезные навыки. Делись инструментами. Работай с теми, кому доверяешь. Поддерживай местных производителей и кооперативы. Начни с чего-то полезного, что сможет сохраниться и распространиться.

Сад — и буквальный пример, и образ структуры. Сад превращает землю, знания, труд и сотрудничество в то, чем люди могут пользоваться напрямую. Общая мастерская даёт место, где можно изготовить и починить необходимое. Фермерские рынки связывают производителей и покупателей напрямую. Всё это сокращает расстояние между потребностью и людьми, способными её удовлетворить.

Речь не о какой-то одной экономической модели.

Самообеспечение укрепляется сотрудничеством, а не изоляцией. Один человек не может и не должен делать всё. Люди развивают разные навыки, делят работу, обмениваются произведённым и помогают там, где их способности особенно полезны. Когда сады связываются с кухнями, мастерскими, кооперативами, местными производителями и соседскими услугами, отдельные проекты начинают образовывать более широкую сеть практической независимости. Чем больше знаний, инструментов и производственных возможностей есть у самих людей, тем больше у них выбора в отношениях, от которых зависит их жизнь.

Строй на местах. Узнавай своих соседей. Заводи друзей, делая вместе полезные дела. Люди видят, чего не хватает, что продолжает давать сбой и что на самом деле нужно другим. Проблемы легче решать, когда те, кто с ними сталкивается, могут напрямую говорить с теми, кто способен помочь.

Эти отношения могут разрастаться вширь, не выстраиваясь вверх. Разные группы могут специализироваться и при этом сохранять автономию, соединяясь напрямую там, где сотрудничество им помогает. Ни одной организации не нужно обеспечивать всё или контролировать целое. Плотная сеть пересекающихся объединений становится сильнее благодаря различиям между ними: множество навыков, отношений, источников и путей в обход сбоев.

Важно не то, называют ли проект альтернативным. У альтернатив тоже есть собственные структуры стимулов, поэтому к ним относится тот же вопрос: что они поощряют на деле? Кооператив, воспроизводящий систему приказов, мало что изменил. Проверка проста: могут ли люди изменить способ работы, отказаться от её условий или уйти, не потеряв единственный способ удовлетворить базовую потребность?

Сад, зависящий от единственного источника воды, или мастерская, зависящая от знаний одного человека, остаются уязвимыми в этом месте. Навыки, которым можно научить других, воспроизводимые методы, общие инструменты и поставки из нескольких источников позволяют полезной работе продолжаться, не делая никого незаменимым.

Полностью отрываться от существующего мира не требуется. Начни с того, что можно приблизить к прямым отношениям: одного источника пищи, одного навыка, одного инструмента, одной услуги, одного совместного проекта, одной более крепкой дружбы. Каждый такой сдвиг невелик, но оставляет после себя основу для следующего. Со временем отдельные проекты становятся сетями, сети приобретают устойчивость, а зависимость начинает рассеиваться.

Саду не нужно разрешение, чтобы стать лесом. Он растёт там, где есть место, ветвится там, где позволяют условия, соединяется с тем, что уже живёт, и даёт семена будущему росту. Строй свободный мир так же: на местах, напрямую, мирно, начиная снизу и распространяясь вширь.

Окно возможностей

Свободный мир строят до революционного перелома, а не после него.

Устранение людей, контролирующих централизованные институты, не распределяет между людьми возможности, прежде сосредоточенные в этих институтах. Продукты по-прежнему нужно доставлять. Людям по-прежнему нужны чистая вода, лекарства, жильё, связь, транспорт, защита и способы разрешать конфликты. Если эти возможности остаются сосредоточенными, тот, кто восстановит их быстрее других, унаследует огромную власть.

Поэтому решающая работа происходит ещё до видимого переломного момента.

Свободное общество постепенно вырастает из отношений, навыков, институтов и инфраструктуры, уже работающих вне централизованного командования. Сети взаимопомощи, местные системы продовольственного обеспечения, кооперативы, независимая связь, распределённая энергетика, возможности ремонта, открытые знания, сети ухода, разрешение конфликтов и децентрализованная самооборона передают практические возможности из рук централизованных институтов людям, которым необходимы эти возможности.

В этом стратегический смысл предвосхищения: строить новое внутри старого. Видимый разрыв может наступить внезапно. Способность пережить его развивается медленно.

Переход не требует единственного полного разрыва. Старые институты могут оставаться господствующими, пока рядом развиваются новые отношения. Одни функции могут быстро децентрализоваться, другие ещё долго будут оставаться централизованными. Люди могут пользоваться возможностями внутри существующих структур, если это укрепляет их практическую автономию или способность объединяться вне этих структур. Они могут использовать такие возможности, не превращая существующую структуру в орудие преобразования. Возникающий мир поначалу будет неполным, компромиссным и переплетённым с тем, который он заменяет.

Если альтернатива зависит от тех же централизованных институтов, которые должна заменить, её могут поглотить без изменения баланса сил.

Альтернатива может давать людям необходимое, продолжая зависеть от земли, поставок, инфраструктуры или других ресурсов, контролируемых старой структурой. Такое устройство позволяет старой структуре снять с себя часть нагрузки, сохранив значительную долю рычагов давления, создаваемых этой зависимостью. Взять на себя функцию — не то же самое, что устранить зависимость; баланс меняется только тогда, когда люди обретают больше возможностей продолжать работу без контроля старой структуры над тем, от чего они зависят.

Альтернативы могут столкнуться с подавлением, когда станут способны заменить централизованные функции. По мере того как они уменьшают зависимость от централизованных институтов, у тех могут усиливаться стимулы их сдерживать. Если репрессии по-прежнему способны отрезать любой источник снабжения, одного рассредоточения недостаточно для защиты. Общие знания и поддержка между независимыми сетями позволяют продолжать работу после утраты одного места или одной организации: не остаётся ни одной структуры, уничтожение которой может уничтожить альтернативу целиком.

Предвосхищение создаёт страховочную сеть, не позволяющую краху институтов обернуться распадом общества.

Цель не в создании одного чистого анклава вне общества. Нужно множить пространства, где люди могут решать проблемы через иные отношения, связывать эти пространства по горизонтали и постепенно переносить в них всё большую часть повседневной жизни. Каждая зависимость, заменённая добровольной альтернативой, ослабляет рычаги старой системы. ༆ Каждая связь взаимной поддержки укрепляет способность людей отказывать.

Переход может формироваться постепенно, а его последствия проявиться быстро.

Окно возможностей открывается, когда централизованные институты настолько ослабевают или утрачивают легитимность, что порядки, прежде считавшиеся постоянными, становятся предметом переговоров. Для этого не нужен полный крах цивилизации. Разрывается цепочка поставок. Правительство теряет легитимность. Корпорация покидает город. Выходит из строя электросеть. Валюта перестаёт внушать доверие. Забастовка нарушает привычную работу служб. Монополист больше не способен обеспечивать то, от чего зависят люди. Централизованные системы дают сбой неравномерно — в разных местах, секторах и функциях.

Каждый сбой открывает пространство, где альтернативы могут взять на себя часть того, чего старая структура больше не даёт.

Такие возможности могут возникать снова и снова. Параллельные институты развиваются во времена относительной устойчивости. Централизованная система слабеет. Уже существующие альтернативы берут на себя некоторые её функции. Они укрепляются, учатся, налаживают связи и встречают следующий кризис более подготовленными. Прежняя иерархия может сохраниться, но каждый цикл способен сделать людей менее зависимыми от неё.

Это не стратегия ожидания краха. Это подготовка к обстоятельствам, которых никто не может надёжно предсказать.

Когда централизованные институты слабеют, свобода не возникает автоматически. Кризис порождает страх, нехватку, неопределённость и потребность в надёжном порядке. Эти условия могут укрепить взаимопомощь, но также и фашизм, милитаризм, организованную преступность, религиозный авторитаризм или новое правительство, обещающее вернуть стабильность.

Вакуум власти возникает там, где необходимые функции больше не выполняются надёжно, а потребность в них остаётся. Что заполнит его, зависит от того, кто сможет удовлетворить эти потребности.

Тот, кто способен обеспечить пищу, лекарства, связь, транспорт, защиту и работающую инфраструктуру, получает огромное влияние. Если такие возможности есть только у авторитарных организаций, испуганные люди могут подчиниться приказам, поскольку иерархия кажется единственной ещё работающей структурой.

Вот почему предвосхищение — также подготовка против прихода новой авторитарной власти. Параллельные институты, созданные до кризиса, дают людям ещё одно место, куда обратиться. Распределённые навыки, существующие отношения, работающие сети и опыт сотрудничества без приказов уменьшают вакуум, который иначе оставил бы крах централизованных институтов.

Без таких альтернатив крах не уничтожает зависимость. Он её усиливает.

Альтернативы должны ещё и работать. Если для участия нужны свободное время, деньги или безопасность, сложнее всего участвовать людям, уже находящимся под самым сильным давлением. Большинство не примет целую философию прежде, чем начнёт участвовать. Люди могут присоединиться потому, что еда доступна по цене, уход за детьми надёжен, район стал безопаснее, ремонтная мастерская экономит деньги или участники относятся к ним уважительно. Свободное объединение, взаимопомощь и спонтанный порядок становятся более убедительными, когда люди могут испытать их на собственном опыте.

Проверка практическая: удовлетворяет ли альтернатива реальную потребность, укрепляя автономию людей и распределяя возможности?

Проект, неспособный работать под давлением, не поддержит людей во время кризиса. Проект, который работает за счёт концентрации контроля, может просто стать следующей иерархией. Альтернатива работает лишь тогда, когда её методы сохраняют автономию и свободное объединение.

Проверь, действительно ли замена работает, прежде чем на неё полагаться: сохранится ли обеспечение людей необходимым, если закончится финансирование, подведёт поставщик или уйдут ключевые люди? Обычные поломки и реальные передачи функций показывают, что всё ещё зависит от централизованных институтов. Внезапный крах может наступить прежде, чем этой работы окажется достаточно. Тогда сохранение поставок, обслуживания и заботы о людях важнее заявления о независимости; временная зависимость не создаёт постоянного права приказывать.

Эти процессы идут одновременно: создаются возможности, которые удовлетворяют потребности сейчас, и используются для уменьшения зависимости от господства. Без созидания сопротивление может оставить вакуум. Без сопротивления альтернативы могут остаться заперты внутри существующей системы.

Цель — постепенно уменьшать необходимость в централизованных институтах.

Функции могут переходить по одной. Знания могут выскользнуть из-под централизованного контроля. Временная взаимопомощь может стать постоянной общественной инфраструктурой. Неформальные пути снабжения могут превратиться в устойчивые сети. Сообщества могут сохранить договорённости, работавшие во время чрезвычайных ситуаций. Даже неудачные проекты могут оставить навыки, отношения, инструменты и знания, которые укрепят следующую попытку.

То, что люди построили до сих пор, не определяет границ того, что они способны построить. Освобождение человеческой изобретательности даёт толчок новшествам и делает достижимым то, что прежде казалось невозможным.

Успех может прийти не в виде падения правительства или флага, поднятого над его зданиями. Он может проявиться в длительном ослаблении роли централизованных институтов по мере того, как их полезные функции переходят к другим.

Решающая победа — не в том, чтобы захватить механизм.

А в том, чтобы сделать этот механизм ненужным.

Когда откроется следующее большое окно, неизвестно. Системы могут пережить нестабильность, поглотить оппозицию, сменить руководителей, переложить издержки, реформироваться или прибегнуть к репрессиям. Стратегия, основанная на прогнозировании краха, ненадёжна.

Предвосхищение не требует прогнозов. Если существующая система сохранится, независимые отношения и возможности уже сейчас улучшат жизнь. Если она постепенно ослабнет, альтернативы смогут взять на себя оставленные ею функции. Если кризисы будут повторяться, каждое открывшееся окно может укреплять параллельное общество. Если случится более крупный разрыв, сети, уже имеющие запасы, навыки и работающие отношения, дадут людям альтернативы, способные не допустить, чтобы возникший вакуум заполнила другая централизованная власть.

Поэтому окно возможностей — не то, чего нужно просто ждать.

К нему прокладывают путь.

Свободный мир растёт, пока иерархия ещё кажется незыблемой. Каждый сад, дружба, кооператив, навык, сеть, акт взаимопомощи и независимый источник практических возможностей создают ещё одно место, где люди могут действовать, не дожидаясь разрешения. Когда эти альтернативы соединяются, зависимость перестаёт сосредоточиваться в одном месте и складывается баланс сил.

Когда откроется следующее окно, свободе не придётся начинать с нуля.

Свободный мир будет ждать.

Vox Libera

Отправная точка

«Нет ничего опаснее догматического взгляда на мир: ничто так не ограничивает, не мешает замечать новшества и не разрушает открытость к новизне». — Стивен Джей Гулд

«Важно покончить с неосознанным догматизмом, из-за которого люди считают свой взгляд на действительность единственным здравым способом смотреть на мир. Моя цель — попытаться привести людей к состоянию всеобщего агностицизма: не только по отношению к Богу, но и ко всему. Если человек способен видеть вещи лишь через собственную систему убеждений, он почти неизбежно становится глухим, немым и слепым. По-настоящему увидеть людей можно, только научившись смотреть на мир их глазами. В этом и заключается партизанская онтология: разрушить взгляд, допускающий лишь одну модель, и дать людям возможность смотреть на мир через разные модели». — Роберт Антон Уилсон, интервью Джеффри Эллиоту «Searching for Cosmic Intelligence» (1980)

«Некоторые термины и идеи можно назвать “антипонятиями”. Вместо того чтобы помогать пониманию, они затуманивают его и мешают постичь другие обоснованные понятия. Важная разновидность антипонятий — так называемый “пакет понятий”: термин, значение которого скрывает молчаливое предположение, будто некоторые вещи обязательно связаны, хотя на деле это не так». — Родерик Т. Лонг

«Другими словами, единой модели не существует. Единственное постоянное явление — сам факт перемен и вытекающее из него понимание разнообразных общественных возможностей». — Дэвид Гребер и Дэвид Венгроу, The Dawn of Everything

Структура стимулов

«Человек, подобно всем живым существам, приспосабливается к условиям своей жизни и привыкает к ним, передавая по наследству приобретённые привычки. Так человек, родившийся и выросший в неволе, потомок многих поколений рабов, начав мыслить, считал рабство необходимым условием жизни; свобода казалась ему невозможной». — Эррико Малатеста

«Трудно заставить человека что-то понять, когда от его непонимания зависит его зарплата!» — Эптон Синклер, I, Candidate for Governor: And How I Got Licked (1935)

«До сих пор мы рассматривали стимулы с точки зрения теории общественного выбора, предполагающей, что люди в политике по существу не отличаются от людей вне её. Но это предположение может оказаться слишком оптимистичным применительно к политике. Дело в том, что институциональные фильтры политики со временем отбирают тех, кого привлекают властные посты. Порядочные, человечные люди не захотят работать надсмотрщиками на рабовладельческой плантации. По той же причине те, кто посвящает карьеру работе тюремными надзирателями, полицейскими, прокурорами, сотрудниками пограничной службы, генералами и президентами, как правило, будут людьми, которых не смущает возможность распоряжаться другими по своему усмотрению и применять к ним насилие, пользуясь властными полномочиями. Даже если принципиальные люди какое-то время занимают такие посты, их, вероятно, вскоре сменят честолюбцы, готовые поступиться своими нравственными убеждениями ради получения и сохранения власти. В итоге системы власти создают институциональные фильтры и эффекты отбора с простым и разрушительным последствием: наверх поднимаются худшие». — Нейтан Гудман, Abolition: An Economist’s Perspective ๖

«Сегодня работникам мешают многочисленные правила, налоги, законы об интеллектуальной собственности и субсидии бизнесу, которые в совокупности затрудняют появление альтернативных работодателей и переход работников к самостоятельной занятости». — Шелдон Ричман

«На деле капиталистическую систему определяет структурное присутствие монополий, одобряемых государством». — Эрик Фляйшман

«Кроме того, государственная монополия на средство обмена даёт возможность использовать долг вместо платёжеспособности как кредитный инструмент для облегчения обмена, а благодаря самой этой монополии — препятствовать обмену, пока прежде всего не будут уплачены сборы в пользу привилегированных». — Дайер Д. Лам

«Сегодня никто не видит или не хочет видеть, что в наше время порабощение большинства людей держится на денежных налогах — земельных и других, которые правительство взимает со своих подданных». — Лев Толстой, Что же нам делать?, глава XX

«Посредством непрерывной инфляции правительства могут тайно и незаметно конфисковывать значительную часть богатства своих граждан. Этим способом они не просто конфискуют имущество, а делают это произвольно; и пока многих этот процесс обедняет, некоторых он в действительности обогащает». — Джон Мейнард Кейнс, The Economic Consequences of the Peace

«Капитализм повсюду одинаков. Чтобы выживать и процветать, ему нужен постоянный частичный дефицит: он нужен ему для поддержания цен и создания голодных масс, готовых работать на любых условиях». — Эррико Малатеста

«Меня, пожалуй, меньше интересуют вес и извилины мозга Эйнштейна, чем почти полная уверенность в том, что люди равного дарования прожили и умерли на хлопковых полях и в потогонных мастерских». — Стивен Джей Гулд

«Те, кого сегодня называют преступниками, на самом деле вовсе не преступники. Современную преступность порождает голод, а не грех». — Оскар Уайльд, The Soul of Man under Socialism

«Рабство, протекционизм и монополия находят защитников не только среди тех, кто от них выигрывает, но и среди тех, кто от них страдает». — Фредерик Бастиа

«Класс, которому хватает власти грабить в больших масштабах, способен также контролировать правительство и узаконить свой грабёж». — Юджин Дебс

«Когда грабёж становится образом жизни для группы людей в обществе, со временем они создают для себя правовую систему, которая его разрешает, и нравственный кодекс, который его прославляет». — Фредерик Бастиа

«Законный грабёж может совершаться бесконечно многими способами. Поэтому существует бесконечно много планов его организации: пошлины, протекционизм, пособия, субсидии, поощрения, прогрессивное налогообложение, государственные школы, гарантированные рабочие места, гарантированные прибыли, минимальная заработная плата, право на помощь, право на орудия труда, бесплатный кредит и так далее, и так далее». — Фредерик Бастиа, The Law

Иерархия

«В большинстве случаев власть начинается с грубой силы гангстера, а затем превращается в “легитимную” власть, основанную на молчаливом принятии. Несомненно, такова история национального государства. Фрид отмечает, что легитимность — средство соединения идеологии с властью. Задача легитимности — “объяснить и оправдать существование сосредоточенной общественной силы в руках части сообщества и таким же образом поддержать определённые общественные порядки, то есть определённые способы распределять и направлять потоки общественной силы”». — Гарольд Баркли, People without Government ๖

«Упразднить власть или правительство — не значит уничтожить индивидуальные или коллективные силы, действующие в обществе, или влияние, которое люди оказывают друг на друга. Это означало бы превратить человечество в скопление неподвижных, разобщённых атомов; невозможная задача, которая, будь она осуществима, уничтожила бы всякое общество и нанесла смертельный удар человечеству. Упразднить власть — значит упразднить монополию на силу и влияние. Это значит упразднить положение, при котором общественная сила, то есть коллективная сила всех членов общества, становится орудием мыслей, воли и интересов немногих. Посредством коллективной силы они подавляют свободу всех остальных ради собственных идей. Иными словами, это значит уничтожить такую форму организации, при которой будущее между одной революцией и следующей эксплуатируется ради выгоды тех, кто в данный момент победил». — Эррико Малатеста

«Где есть власть, там нет свободы». — Пётр Кропоткин

«Когда Уоррен и Прудон в поисках справедливости для труда столкнулись с классовыми монополиями, они увидели, что эти монополии опираются на Власть, и пришли к выводу: нужно не укреплять эту Власть, делая монополию всеобщей, а вырвать Власть с корнем и дать полную свободу противоположному принципу — Свободе». — Бенджамин Р. Такер

«Иерархические организации устроены так, чтобы создавать корреляции в поведении людей главным образом через влияние иерархической структуры контроля. В идеальной иерархии любое влияние и любое сообщение между двумя “работниками” должно проходить через общего начальника. С усложнением коллективного поведения растёт число независимых воздействий, и начальник уже не способен обработать и передать их все. Помогает увеличение числа начальников и уменьшение числа подчинённых у каждого. Однако эта стратегия перестаёт работать, когда сложность коллективного поведения превосходит возможности отдельного человека. Сети, допускающие более прямые горизонтальные взаимодействия, не знают такого ограничения. Когда сложность коллективного поведения превосходит сложность поведения отдельного человека, иерархический контроль теряет эффективность. Иерархически управляемые системы должны уступить место сетевым. В точке, где сложность коллективной системы достигает сложности отдельного человека, её дальнейшее усложнение упирается в пределы иерархической структуры. Иерархия не может обеспечить более высокую сложность и должна уступить структурам, где преобладают горизонтальные взаимодействия. Горизонтальные взаимодействия, заменяющие функцию контроля, существовали и в иерархических структурах; однако они становятся необходимыми, когда иерархический контроль перестаёт справляться с высокой сложностью коллективного поведения». — Complexity Rising: From Human Beings to Human Civilization, a Complexity Profile

«Цивилизация, построенная на власти и подчинении, лишена средств самокоррекции. Действенная связь в ней идёт лишь в одном направлении: от господствующей группы к подчинённой. Любой специалист по кибернетике знает, что в таком одностороннем канале нет обратной связи и он не способен вести себя разумно». — Роберт Антон Уилсон, «Thirteen Choruses for the Divine Marquis», цит. по Кевину Карсону, The Desktop Regulatory State

«Отдельный акт повиновения — краеугольный камень не только силы авторитарного общества, но и его слабости». — Роберт Шей и Роберт Антон Уилсон, The Illuminatus! Trilogy

«Угнетатель не был бы так силён, если бы не имел сообщников среди угнетённых». — Симона де Бовуар

«[…] главный враг, стратегический противник — фашизм […] И не только исторический фашизм, фашизм Гитлера и Муссолини, который сумел столь эффективно мобилизовать и использовать желание масс, но и фашизм в каждом из нас, в наших головах и повседневном поведении, фашизм, заставляющий нас любить власть и желать именно того, что господствует над нами и эксплуатирует нас». — Мишель Фуко, предисловие к Anti-Oedipus

«Если люди пользуются свободой так, чтобы отказаться от неё, становятся ли они после этого хоть сколько-нибудь меньше рабами? Если народ плебисцитом выбирает себе деспота, остаётся ли он свободным потому, что сам установил над собой деспотизм? Следует ли считать законными его принудительные указы потому, что в конечном счёте они стали результатом голосования народа? С таким же успехом можно утверждать, что житель Восточной Африки, ломающий копьё в присутствии другого, чтобы стать его невольником, сохраняет свободу, поскольку сам свободно выбрал хозяина». — Герберт Спенсер, The Man Versus the State

«Человек не становится менее рабом оттого, что ему раз в несколько лет разрешают выбрать нового хозяина». — Лисандр Спунер, No Treason No. VI: The Constitution of No Authority

«Свободный выбор хозяев не отменяет ни хозяев, ни рабов. Свободный выбор среди широкого множества товаров и услуг не означает свободы, если эти товары и услуги поддерживают общественный контроль над жизнью, полной изнурительного труда и страха, то есть поддерживают отчуждение. И то, что человек сам воспроизводит навязанные ему потребности, не создаёт автономии; это лишь свидетельствует об эффективности контроля». — Герберт Маркузе, One-Dimensional Man

«Тот, кто пытается контролировать другого человека, — правитель, агрессор, захватчик; и суть этого вторжения не меняется оттого, что его совершает один человек против другого, как обычный преступник, или один против всех, как абсолютный монарх, или все против одного, как при современной демократии». — Бенджамин Р. Такер, 1890

«Никто никогда не захватывает власть с намерением от неё отказаться. Власть — не средство, а цель. Диктатуру устанавливают не ради защиты революции; революцию совершают ради установления диктатуры». — О’Брайен в романе Джорджа Оруэлла Nineteen Eighty-Four

Правительство

«К сожалению, слишком мало кто понимает: у государства нет собственной силы, так же как нет собственных денег. Вся его сила — та, которую даёт ему общество, плюс та, которую оно время от времени отбирает под тем или иным предлогом; другого источника государственной силы нет. Поэтому всякое расширение государственной власти, будь то дарованное или захваченное, оставляет обществу на столько же меньше силы. Усиление государства никогда не происходит и не может происходить без соответствующего и примерно равного ослабления общества». — Альберт Дж. Нок ๖

«Определяющий признак государства — властные полномочия, право править. Главная обязанность человека — автономия, отказ позволять собой править». — Роберт Пол Вольф

«Если присмотреться к правительству, оно оказывается всего лишь группой способных ошибаться людей, обладающих политической силой вести себя так, будто они непогрешимы». — Роберт Лефевр

«Вот в чём разница, и весьма существенная. Мы признаём несовершенство человеческой природы, но не делаем исключения для правителей. Они его делают, иногда неосознанно; и поскольку мы исключения не делаем, они называют нас мечтателями, “непрактичными людьми”». — Пётр Кропоткин

«Если естественные склонности человечества настолько дурны, что людям нельзя безопасно предоставить свободу, почему склонности этих организаторов всегда хороши? Разве законодатели и назначенные ими служащие не принадлежат к человеческому роду? Или они верят, что сами сделаны из глины лучшего качества, чем остальные люди?» — Фредерик Бастиа, The Law

«Опасность не в том, что какой-то отдельный класс неспособен править. Ни один класс не способен править». — лорд Актон, письмо Мэри Гладстон (1881)

«Но зачем вообще нужно правительство? Зачем отказываться от собственной свободы и инициативы в пользу других людей? Зачем давать им власть быть хозяевами, вопреки или согласно желанию каждого, и по-своему распоряжаться силами всех? Неужели правители столь исключительно одарены, чтобы можно было хоть с какой-то долей правдоподобия утверждать, будто они представляют массы и действуют в интересах всех лучше, чем сами люди могли бы действовать для себя? Неужели они настолько непогрешимы и неподкупны, чтобы можно было хотя бы с видимостью благоразумия доверить им судьбу каждого и всех, положившись на их знания и доброту? И даже если бы существовали люди бесконечной доброты и знаний, даже если допустить то, чего никогда не бывало в истории и чего, как мы полагаем, никогда не может случиться, — что власть достанется самым способным и лучшим, — прибавит ли им обладание государственной властью благотворного влияния? Не парализует ли оно его и не уничтожит ли? Ведь правящие вынуждены заниматься тем, чего не понимают, и прежде всего тратить большую часть энергии на сохранение власти, угождать друзьям, сдерживать недовольных и подавлять мятежных». — Эррико Малатеста

«Какую роль власть или правительство сыграли в стремлении людей к улучшению жизни, в изобретениях и открытиях? Никакой или, по крайней мере, никакой полезной. Каждое чудо в этой области совершалось отдельным человеком, обычно вопреки запретам, преследованиям и помехам со стороны власти — человеческой и божественной». — Эмма Гольдман, The Individual, Society and the State

«Правительство — великая фикция, посредством которой каждый пытается жить за счёт всех остальных». — Фредерик Бастиа, «Government»

«Тем, кто верит в резкое различие между демократией и монархией, трудно понять, как политический институт может пережить столько преобразований и остаться прежним. Но стоит бегло взглянуть на всю эволюцию английской монархии — на все её расширения и революции и даже на её перемещение через море в колонию, ставшую независимой страной, а затем могущественным государством, — и мы увидим, что функции государства и его отношение к людям по существу остались неизменными». — Рэндольф Борн, The State

«Государство — не что иное, как сумма свобод, в которых общество отказало отдельному человеку». — Михаил Бакунин

«Человек не может торговаться с государством. Государство признаёт только одну монету — силу, и чеканит её само». — Урсула К. Ле Гуин, The Dispossessed (1974)

«Из всех тираний самой угнетающей может быть та, что действует ради блага своих жертв. Возможно, лучше жить под властью баронов-разбойников, чем всесильных нравственных блюстителей, сующих нос в чужие дела. Жестокость барона-разбойника иногда может дремать, его алчность когда-нибудь насытится; но те, кто мучает нас ради нашего же блага, будут делать это бесконечно, ибо их поступки одобряет их собственная совесть». — К. С. Льюис, The Humanitarian Theory of Punishment (1949)

«Закон в своём величественном равенстве одинаково запрещает богатым и бедным спать под мостами, просить милостыню на улицах и красть хлеб». — Анатоль Франс

«Принцип, согласно которому большинство вправе править меньшинством, на практике сводит всякое правление к спору двух групп людей о том, кто из них будет хозяевами, а кто — рабами; спору, который, каким бы кровавым он ни был, по самой природе вещей не может окончательно завершиться, пока человек отказывается быть рабом». — Лисандр Спунер, No Treason

«Все формы правления терпят неудачу. Деспотизм несправедлив ко всем, включая деспота, который, вероятно, был создан для чего-то лучшего. Олигархии несправедливы к большинству, охлократии — к меньшинству. Когда-то на демократию возлагали большие надежды; но демократия означает лишь то, что народ избивает народ ради народа. Это уже стало ясно. Давно пора, ведь любая власть глубоко унижает. Она унижает и тех, кто её осуществляет, и тех, над кем её осуществляют». — Оскар Уайльд, The Soul of Man under Socialism

«…вспомните десятки тысяч сожжённых, повешенных, сваренных заживо и иным образом казнённых за колдовство; миллионы — за ересь; тысячи благородных жертв, пострадавших за измену; жертв огня, пыток, эшафота, дыбы и темницы, подвергнутых всему этому за любые мыслимые преступления с начала времён…

Пусть вспомнит океаны крови и реки слёз, пролитые силой и жестокостью правителей мира; жестокость, пытки и страдания, обрушенные на беззащитных, слабых, несчастных; и затем спросит себя, верит ли он, что наказание — благо. Даже если бы насилие могло когда-нибудь предотвращать преступления, жестокость, страдания, кровь и преступления правителей возвышались бы горой над преступлениями слабых и неизвестных жертв, за которых они притворялись мстителями. И эта жестокость не убывает.

Полное безумие — сомневаться в справедливости прошлых осуждений и верить в праведность сегодняшних приговоров. Ни одно осуждение не справедливо, ни один приговор не праведен. Всякое насилие и всякая сила жестоки, несправедливы и варварски и не могут выдержать суда людей». — Кларенс Дарроу, Resist Not Evil

«Правительство не может желать распада общества: тогда оно и господствующий класс потеряют источники эксплуатации. Но оно не может и позволить обществу поддерживать себя без официального вмешательства: тогда люди быстро поймут, что правительство служит лишь защите собственников, которые держат их на грани голода, и поспешат избавиться и от правительства, и от собственников». — Эррико Малатеста

«Почему народ голодает? Потому что правители проедают деньги, собранные налогами. Потому народ и голодает. Почему народ восстаёт? Потому что правители слишком много вмешиваются. Потому он и восстаёт. Почему народ так мало боится смерти? Потому что правители слишком многого требуют от жизни. Потому народ и относится к смерти легко. Когда жить почти не на что, лучше не дорожить жизнью слишком сильно». — Лао-цзы, Tao Te Ching, гл. 75, перевод Гиа-Фу Фэна и Джейн Инглиш

«По этой причине всякий, кто желает свободы, должен понять следующие жизненно важные факты: 1. Каждый, кто отдаёт деньги так называемому “правительству”, вручает ему меч, который будет обращён против него самого: чтобы вымогать ещё больше денег и держать его в подчинении своей произвольной воле. 2. Те, кто сперва забирает его деньги без согласия, используют их для дальнейшего грабежа и порабощения, если он осмелится в будущем сопротивляться их требованиям». — Лисандр Спунер, No Treason

«Мы можем без страха заключить, что революционная формула — не Прямое Законодательство, не Прямое Правительство и не Упрощённое Правительство, а Отсутствие Правительства. Ни монархия, ни аристократия, ни даже сама демократия, поскольку она подразумевает какое бы то ни было правление, пусть она действует от имени народа и именует себя народом. Никакой власти, никакого правительства, даже народного, — вот Революция. Прямое законодательство, прямое правительство, упрощённое правительство — древняя ложь, которую тщетно пытаются омолодить. Прямое или косвенное, простое или сложное правление народом всегда останется обманом народа. Всегда это один человек, приказывающий другому, вымысел, кладущий конец свободе; грубая сила, обрывающая вопросы вместо справедливости, которая одна способна на них ответить; упрямое честолюбие, превращающее преданность и доверчивость в ступени к своей цели…» — Пьер-Жозеф Прудон, The General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century (1851)

«Даже если бы отсутствие правительства действительно означало анархию в отрицательном смысле беспорядка — что далеко от истины, — никакой анархический беспорядок и тогда не мог бы быть хуже положения, до которого правительство довело человечество». — Лев Толстой, Patriotism and Government

«Что это такое — правительство? Разве не организованное насилие? Закон приказывает тебе повиноваться, а если не повинуешься, заставит силой: все правительства, все законы и вся власть в конце концов опираются на силу и насилие, на наказание или страх наказания». — Александр Беркман

«Государство называет собственное насилие законом, а насилие отдельного человека — преступлением». — Макс Штирнер, The Unique and Its Own

«Когда-то преступление было одиноко, как крик протеста; теперь оно повсеместно, как наука. Вчера его судили; сегодня оно устанавливает закон». — Альбер Камю, The Rebel

«Ты не ставишь под сомнение право правительства убивать, конфисковывать и сажать в тюрьму. Если бы частное лицо делало то, что правительство делает постоянно, ты назвал бы его убийцей, вором и негодяем. Но пока совершаемое насилие “законно”, ты его одобряешь и подчиняешься ему. Значит, на самом деле ты возражаешь не против насилия, а против того, что люди применяют его “незаконно”». — Александр Беркман

«Убивать запрещено; поэтому всех убийц наказывают, кроме тех, кто убивает многих под звуки труб». — Вольтер

«Быть УПРАВЛЯЕМЫМ — значит быть под наблюдением, проверяться, быть объектом слежки, получать указания, жить по навязанным законам, быть пронумерованным, регулируемым, записанным, подвергнутым идеологической обработке, поучаемым, контролируемым, перепроверенным, рассчитанным, оценённым, подвергнутым порицанию, получать приказы от существ, у которых нет ни права, ни мудрости, ни добродетели, чтобы всё это делать. Быть УПРАВЛЯЕМЫМ — значит при каждом действии, каждой сделке быть отмеченным, зарегистрированным, подсчитанным, обложенным налогом, скреплённым печатью, измеренным, пронумерованным, оценённым, получившим лицензию, разрешение, выговор, столкнувшимся с препятствием, запретом, перевоспитанием, исправлением, наказанием. Это значит под предлогом общественной пользы и во имя общего интереса облагаться поборами, муштроваться, обдираться, эксплуатироваться, попадать под монополию, подвергаться вымогательству, выжиматься досуха, быть обманутым и ограбленным; а затем за малейшее сопротивление, за первое слово жалобы — быть подавленным, оштрафованным, оклеветанным, преследуемым, затравленным, подвергнутым жестокому обращению, избитым дубинками, разоружённым, связанным, удушенным, заключённым в тюрьму, преданным суду, осуждённым, расстрелянным, высланным, принесённым в жертву, проданным, преданным; и в довершение — осмеянным, высмеянным, опозоренным, оскорблённым, обесчещенным. Вот что такое правительство; вот его справедливость; вот его мораль». — Пьер-Жозеф Прудон

«Правительство — самый опасный институт, известный человеку. На протяжении истории оно нарушало права людей сильнее, чем мог бы любой человек или группа: убивало, обращало в рабство, отправляло на принудительные работы и в концентрационные лагеря, регулярно грабило и присваивало плоды чужого труда. В отличие от отдельных преступников, правительство может арестовывать и судить; в отличие от них, оно способно окружить человека со всех сторон и полностью охватить его жизнь, господствуя над каждым её аспектом, так что у человека не остаётся выхода, кроме как покинуть страну (а в тоталитарных странах запрещено даже это)». — Джон Хосперс

Баланс сил

«Я по-настоящему свободен только тогда, когда все люди, мужчины и женщины, одинаково свободны. Свобода других людей не отрицает и не ограничивает мою, а, напротив, служит её необходимой предпосылкой и подтверждением». — Михаил Бакунин ๖

«Довод в пользу свободы — не довод против организации, одного из самых мощных инструментов человеческого разума, а довод против любой исключительной, привилегированной, монопольной организации, против принуждения, мешающего другим добиваться лучших результатов». — Фридрих Август фон Хайек

«Децентрализация подразумевает автономию — возможность свободно действовать по собственной инициативе. Автономия возможна в любом масштабе: для отдельного человека, района, движения, целого региона. Чтобы быть свободным, тебе нужен контроль над непосредственным окружением и подробностями повседневной жизни; чем лучше ты способен обеспечивать себя сам, тем надёжнее твоя автономия. Это не обязательно означает удовлетворять все потребности в одиночку: возможна и такая взаимозависимость, которая даёт тебе рычаги давления во взаимоотношениях с теми, от кого ты зависишь. Ни один институт не должен монополизировать доступ к ресурсам или общественным отношениям. Обществу, укрепляющему автономию, нужно то, что инженер назвал бы резервированием: широкий выбор возможностей в каждом аспекте жизни». — CrimethInc., From Democracy to Freedom

«Рост силы разрастающейся административной организации сопровождается ослаблением способности остального общества сопротивляться её дальнейшему росту и контролю». — Герберт Спенсер, The Man Versus the State

«Синергия, возникающая при обмене знаниями в сети, — одновременно её достояние и её свойство. Это имело революционные последствия для баланса сил между сетями и иерархиями и дало отдельным людям и небольшим группам почти немыслимую силу перед крупными организациями. В иерархии все сообщения между участниками или местными узлами должны проходить через ограниченное число центральных узлов. От одного участника или местного узла к другому пропускаются лишь сообщения, соответствующие правилам, установленным теми, кто контролирует центральные узлы. Передавать сообщения могут лишь немногие узлы иерархии; поэтому её устройство описывают выражением “от одного ко многим”. А в распределённой сети каждый узел способен передавать информацию, и любые два узла могут общаться напрямую, не проходя через центральный узел и не получая одобрения его контролёра. Вместо того чтобы участники лишь выбирали, кому контролировать центральные узлы, “[к]то-то предлагает действие, и каждый желающий может присоединиться. Масштаб действия будет зависеть от того, насколько предложение поддержат”. Демократия большинства — “система дефицита”, где право принимать решения является соперничающим ресурсом: “коллектив должен выбрать либо одно, либо другое — один фильтр или другой, одного представителя или другого”. В распределённой сети, напротив, право решать не является соперничающим ресурсом. Решение каждого человека затрагивает только его самого и не мешает другим поступить так же. “Даже если большинство не просто отвергнет предложение, но и выступит против него, оно не сможет помешать его осуществлению”». — Кевин Карсон, The Desktop Regulatory State

«Между ними обратная зависимость: сила одного — слабость другого. Если мы хотим укрепить общество, нужно ослабить государство. Тоталитаристы всех мастей это понимают и потому неизменно стремятся разрушить общественные институты, которые не могут подчинить себе». — Колин Уорд, The State and Society

«Здесь действуют важные асимметрии, дающие противникам государства огромные преимущества. Да, у государств есть мощные возможности слежки, но ими управляют централизованно и иерархически, а пользоваться ими могут лишь сравнительно небольшие и до известной степени опознаваемые группы операторов. И они пытаются найти и отслеживать иглы цвета соломы в стоге сена из семи миллиардов людей. Сетевые движения сопротивления по всему миру и есть эти иглы. Игле гораздо легче увидеть и узнать человека с вилами, чем ему увидеть и узнать иглу. Игл куда больше, чем людей с вилами. И у игл есть собственные инструменты — дешёвые, простые и доступные почти каждому (включая тех самых операторов!), кто в любое время и по любой причине может решить стать иглой». — Томас Кнапп, цит. по Кевину Карсону

«В качестве первого шага к своим целям сторонники децентрализации поощряют рассредоточение производства. Поэтому они поддерживают домашнее производство, позволяющее с помощью современных небольших инструментов и машин изготовить всё или подавляющую часть того, что необходимо семье». — Милдред Лумис

«На самом деле Земля больше не может выдерживать это нападение. Мы больше не можем позволять этому продолжаться, когда оно загрязняет воздух, загрязняет воду, загрязняет нашу пищу. […] Жизнь нам даёт Земля, а не американское правительство. Жизнь нам даёт земля, а не правительство многонациональных корпораций. Жизнь нам даёт Земля; нам нужна Земля. Мы не можем без неё обойтись, иначе нашей жизни не станет. Поэтому мы должны сопротивляться тому, что они делают». — Джон Труделл, «Take Back the Earth», речь в День благодарения (1980)

«Если взять самого пылкого революционера и дать ему абсолютную власть, через год он станет хуже самого царя». — Михаил Бакунин

«Именно так, несомненно, возникает “Государство” на земле. Думаю, фантазия о том, что государство началось с какого-то “договора”, уже отброшена. Человек, способный приказывать, от природы “хозяин”, чьи поступки и жесты полны насилия, — какое ему дело до договоров! С такими существами нельзя вести переговоры». — Фридрих Ницше, The Genealogy of Morals

«[…] преступность государства — не новость и не повод для удивления. Она началась, когда первая хищническая группа людей объединилась и создала государство, и будет продолжаться, пока государство существует в мире, потому что государство по своей сути антиобщественный институт, по своей сути преступный. Представление, будто государство возникло ради какой-либо общественной цели, совершенно неисторично. Оно возникло из завоевания и конфискации — то есть из преступления. Оно возникло ради поддержания разделения общества на класс собственников и эксплуататоров и класс людей без собственности, находящихся в зависимости, — то есть ради преступной цели». — Альберт Джей Нок, «The Criminality of the State» (1939)

«На деле, как мы увидим, раннему государству часто не удавалось удержать своё население; в эпидемиологическом, экологическом и политическом отношении оно было исключительно хрупким и склонным к распаду или раздроблению. Однако государство нередко распадалось не потому, что не применяло те средства принуждения, которые могло собрать. Свидетельства широкого использования несвободного труда — труда военнопленных, кабальной службы по договору, храмового рабства, рынков рабов, принудительного переселения в трудовые колонии, труда осуждённых и общинного рабства (например, илотов Спарты) — исключительно убедительны». — Джеймс С. Скотт, Against the Grain: A Deep History of the Earliest States (2017)

«Постоянно растущая власть бездушной политической бюрократии, которая надзирает за жизнью человека и оберегает её от колыбели до могилы, создаёт всё больше препятствий для сотрудничества между людьми. Система, которая в каждом своём действии жертвует благополучием больших слоёв народа и целых стран ради эгоистичной жажды власти и экономических интересов небольших меньшинств, неизбежно разрушает общественные связи и ведёт к постоянной войне всех против всех. Эта система лишь проложила путь к великой интеллектуальной и общественной реакции, выраженной сегодня современным фашизмом и идеей тоталитарного государства. Она намного превосходит одержимость властью абсолютных монархий прошлых веков и стремится подчинить государственному контролю все области человеческой деятельности. “Всё для государства; всё через государство; ничего без государства!” — таков стал лейтмотив новой политической теологии: как в разных богословских системах Бог — всё, а человек — ничто, так и в новом политическом вероучении государство — всё, а гражданин — ничто. И как словами “воля Божья” оправдывали волю привилегированных каст, так сегодня за волей государства скрываются лишь эгоистичные интересы тех, кто считает себя призванным толковать её по-своему и навязывать её народу». — Рудольф Рокер

Спонтанный порядок

«Свобода не дочь Порядка, а его мать». — Пьер-Жозеф Прудон

«Если хочешь стать великим руководителем, научись следовать Дао. Перестань пытаться всё контролировать. Откажись от жёстких планов и понятий, и мир начнёт управлять собой сам. Чем больше законов и ограничений, тем беднее становятся люди. Чем больше у тебя оружия, тем меньше люди чувствуют себя в безопасности. Чем больше субсидий, тем меньше люди способны полагаться на себя. Чем больше правил и предписаний, тем больше воров и разбойников. Поэтому Учитель говорит: я отказываюсь от закона, и люди становятся честными. Я отказываюсь от экономики, и люди процветают. Я отказываюсь от религии, и люди обретают спокойствие. Я отказываюсь от всякого стремления к общему благу, и благо становится обычным, как трава». — Лао-цзы, Tao Te Ching, гл. 57

«Основополагающий принцип — при устройстве наших дел как можно шире использовать спонтанные силы общества и как можно реже прибегать к принуждению — допускает бесконечное разнообразие применений». — Фридрих Хайек, The Road to Serfdom

«Если мы согласны, что экономическая проблема общества заключается главным образом в быстром приспособлении к изменениям конкретных обстоятельств времени и места, из этого, по-видимому, следует, что окончательные решения следует оставить людям, знакомым с этими обстоятельствами и непосредственно знающим о важных переменах и о ресурсах, сразу доступных для ответа на них». — Фридрих А. Хайек, The Use of Knowledge in Society

«Неизбежно упрощённые абстракции крупных бюрократических институтов, как мы уже видели, никогда не могут достаточно точно передать действительную сложность природных или общественных процессов. Используемые ими категории слишком грубы, статичны и схематичны, чтобы отдать должное миру, который они берутся описывать». — Джеймс К. Скотт, Seeing Like a State

«Чем больше вы пытаетесь контролировать то, как люди думают, действуют или взаимодействуют, напрямую силой или косвенными мерами (угрозами, страхом или «подталкиванием» посредством иной формы манипулирования стимулами), тем менее способной к адаптации становится система». — Эндрю Кемле

«Традиционный довод в пользу спонтанного порядка, а не централизованного проектирования, состоит в том, что при рассредоточенных знаниях только децентрализованный и развивающийся процесс позволяет открыть необходимые знания. Другими словами, спонтанный порядок способен “[…] использовать знания, которыми никто не обладает в полном объёме”». — Ф. А. Хайек, (Law, Legislation and Liberty, Volume 1: Rules and Order)

«Наивному уму, способному представить порядок лишь результатом сознательного упорядочивания, может показаться нелепым, что в сложных условиях порядок и приспособление к неизвестному достигаются эффективнее благодаря децентрализации решений, а разделение полномочий расширяет возможности общего порядка. Однако именно децентрализация позволяет учитывать больше информации». — Фридрих Хайек

«Обширные эмпирические исследования показывают, при каких разнообразных условиях люди сами решают проблемы ресурсов общего пользования, когда такие решения долго остаются устойчивыми и как более широкие институциональные порядки укрепляют или ослабляют способность людей на меньших уровнях решать проблемы эффективно и устойчиво». — Элинор Остром, «Beyond Markets and States: Polycentric Governance of Complex Economic Systems»

«Спонтанные порядки возникают из сетей независимых и равных людей, чьи действия создают положительную и отрицательную обратную связь. Она помогает ориентироваться следующим участникам, которые стремятся к собственным, независимо задуманным целям и тем самым продолжают процесс обратной связи. Каждый человек — узел сети, связанный с другими через обратную связь и свободный действовать самостоятельно. Обратная связь, которую они создают, сводит к минимуму объём знаний обо всей системе, необходимый человеку, чтобы успешно действовать внутри неё». — Гас диЗерега, цит. по Кевину Карсону в The Desktop Regulatory State

«Как социологический термин стигмергия относится главным образом к разновидностям сетевой организации, связанным с вики, коллективными блогами и организациями “без лидеров”, устроенными как связанные между собой ячейки. Когда стигмергическое сотрудничество усиливается вычислительными средствами и цифровыми сетями, вычислительные возможности значительно возрастают. Стигмергия позволяет самостоятельно действующим людям сотрудничать без ограничения масштаба.

Стигмергия не является “коллективистской” в традиционном смысле слова — в том смысле, который существовал, когда любое общее дело значительного масштаба требовало крупной организации, представляющей коллектив, и административной координации индивидуальных усилий через иерархию. Но она в полной мере осуществляет коллективизм, поскольку устраняет издержки согласованного действия многих людей. Она в полной мере осуществляет и индивидуализм, потому что все действия — свободные действия отдельных людей, а “коллективное” — всего лишь их сумма. Каждый может придумать любое новшество, какое сочтёт нужным, не спрашивая разрешения коллектива, а все остальные свободны принять его или отказаться. Стигмергия устраняет необходимость подчинять отдельного человека воле группы и сводит единицу управления к отдельному человеку, полностью воплощая идеал согласия.

Стигмергическая организация создаёт модульные структуры, состоящие из элементов, которые можно соединять. Такие структуры повсюду, поскольку модульность меняет способность системы учиться, развиваться и приспосабливаться. Небольшое число элементов можно переставлять и соединять заново, создавая огромное множество сложных систем. Если взять множество отдельных модульных участников, каждый из которых способен взаимодействовать с несколькими другими и воздействовать на них по простой системе из немногих правил, при подходящих обстоятельствах они могут быстро перейти в новое состояние». — Кевин Карсон, The Desktop Regulatory State ๖

«Чтобы понять, как общество могло бы существовать без правительства, достаточно ненадолго обратить внимание на то, что действительно происходит в нынешнем обществе. Мы увидим, что даже сегодня самые важные функции выполняются без вмешательства правительства. Увидим также, что оно вмешивается лишь для эксплуатации масс, защиты привилегированных или, наконец, совершенно излишнего одобрения того, что сделано без его помощи, нередко вопреки ему и против него. Люди работают, обмениваются, учатся, путешествуют, по собственному выбору следуют распространённым правилам нравственности или гигиены; пользуются достижениями науки и искусства, имеют бесчисленные общие интересы, никогда не ощущая потребности в том, чтобы кто-то указывал им, как себя вести во всём этом. Напротив, именно дела, в которые правительство не вмешивается, процветают сильнее всего и порождают меньше всего споров, поскольку бессознательно приспосабливаются к желаниям всех наиболее полезным и приятным способом». — Эррико Малатеста

«С упразднением той отрицательной силы, которую представляет собой правительство, общество станет тем, чем оно способно стать при имеющихся в данный момент силах и возможностях. Если есть образованные люди, желающие распространять знания, они создадут школы и будут вынуждены показать пользу обучения и радость, которую оно приносит. А если таких людей нет или их очень мало, правительство не сможет их создать. Оно может лишь, как и делает сегодня, оторвать этих немногих от плодотворной практической работы в образовании и поставить руководить сверху тем, что будет навязываться с помощью полицейской системы. Так из умных и увлечённых учителей оно делает простых политиков — бесполезных паразитов, всецело поглощённых навязыванием собственных причуд и сохранением власти». — Эррико Малатеста

«Под правительственным механизмом, в тени политических институтов, вдали от глаз государственных деятелей и священников общество медленно и тихо создаёт собственный организм и строит новый порядок — выражение своей жизненной силы и автономии. . . . Мы можем без страха заключить, что революционная формула — не Прямое Законодательство, не Прямое Правительство и не Упрощённое Правительство, а ОТСУТСТВИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА». — П. Ж. Прудон, 1851

«Когда ненавистная власть государства перестанет принуждать отдельных людей, объединения, коммуны, регионы и территории жить вместе, они будут связаны гораздо теснее и создадут единство куда более живое, действительное и сильное, чем то, которое сегодня вынуждены образовывать под столь же угнетающим и изнурительным государственным гнётом». — Пьер-Жозеф Прудон

«Хаотическое принятие решений помогает осознать, что общество может спонтанно работать как децентрализованная сеть; оно позволяет видеть в конфликте здоровую силу нашей жизни, поощряет множество пространств принятия решений, пронизывающих каждый её момент далеко за пределами официальной, мужской сферы собраний и диктата, и допускает разные, даже противоположные решения в разных точках сети людей. Одновременно оно укрепляет коллективное сознание, чтобы все принимающие решения могли как можно полнее использовать свой ум и соответственно находить согласие. Способность людей принимать хаотические решения в большом масштабе проверена эволюцией, и оспаривают её лишь те, кто желает навечно сделать своих сограждан детьми, чтобы контролировать их, сосредоточив принятие решений в единых структурах». — Питер Гелдерлос, Worshiping Power

«Либо государство навечно: оно подавляет личную и местную жизнь, захватывает все области человеческой деятельности, приносит с собой войны и внутреннюю борьбу за власть, дворцовые перевороты, лишь заменяющие одного тирана другим, а неизбежный конец этого пути — … смерть! Либо уничтожение государств и новая жизнь, вновь начинающаяся в тысячах центров на основе живой инициативы людей и групп и свободного соглашения». — Пётр Кропоткин

Свободное объединение

«Итак, ты должен признать одно из двух: либо при свободе в разных обществах будут разные порядки — одни коммунистические, другие прямо противоположные — и между ними неизбежно возникнет соперничество, а результаты покажут, какие лучше; либо тебе придётся подавить соперничество, установить коммунизм, отвергнуть свободу и пойти против прогресса. Миру, друг мой, нужны не новые способы что-либо учреждать, а устранение препятствий, сковывающих возможности людей». — Вольтарина де Клер, The Individualist and the Communist ๖

«Признавая равное право всех своих членов на накопленные в прошлом богатства, оно больше не признаёт деления на эксплуатируемых и эксплуататоров, управляемых и правителей, подчинённых и господ. Оно стремится наладить определённое гармоничное сосуществование внутри себя — не подчиняя всех членов власти, которая якобы представляет общество, и не навязывая единообразие, а побуждая всех развивать свободную инициативу, свободное действие и свободное объединение. Оно стремится к наиболее полному развитию личности вместе с наивысшим развитием добровольных объединений во всех их видах, во всех возможных степенях и ради всех мыслимых целей; объединений, которые постоянно меняются, сами несут в себе условия своей долговечности и непрерывно принимают новые формы, лучше всего отвечающие разнообразным стремлениям всех». — Пётр Кропоткин

«Так, слово „государство“ часто используют для обозначения особого вида общества, определённой совокупности людей, живущих на определённой территории […] Его употребляют и просто как синоним общества. Именно из-за этих значений слова „государство“ противники верят — или, точнее, делают вид, что верят, — будто анархисты хотят упразднить любые общественные связи и всякий коллективный труд и обречь всех людей на жизнь в изоляции […] По этим причинам мы считаем, что лучше как можно реже употреблять выражения вроде упразднения государства, заменяя их более ясным и конкретным термином упразднение правительства». — Эррико Малатеста

«Свобода — не ящик, в который людей нужно заталкивать силой. Свобода — пространство, где люди могут жить. Она не говорит, как они будут жить. Она вечно говорит лишь одно: нам это по силам». — Карл Гесс

«Отдельный человек — подлинная реальность жизни. Он сам по себе целый космос и существует не ради государства, не ради абстракции под названием „общество“ или „нация“, которая представляет собой лишь совокупность отдельных людей». — Эмма Гольдман, «The Place of the Individual in Society» (1940)

«Принадлежу ли я себе или кому-то либо чему-то другому? Несу ли я общественные обязательства перед множеством неформальных и пересекающихся групп, к которым добровольно присоединяюсь и из которых могу уйти по желанию, или перед образованием, к которому я не присоединялся?..» — Колин Уорд, The State and Society

«Свобода, которой мы хотим для себя и других, — не абсолютная, метафизическая, отвлечённая свобода, которая на практике неизбежно оборачивается угнетением слабых, а действительная, возможная свобода: осознанная общность интересов, добровольная солидарность». — Эррико Малатеста

«Таким образом, свободный и лёгкий переход от одного вида коммунизма к другому, от него — к любому виду индивидуализма и так далее был бы самым очевидным и простым делом в подлинно свободном обществе. А если бы какая-то группа попыталась воспрепятствовать этому и сделать одну систему господствующей, она встретила бы столь же ожесточённое сопротивление, какое революционеры оказывают нынешней системе». — Макс Неттлау

«Теория мутуализма утверждает, что интересам общества в целом лучше всего служат те же средства, которые сильнее всего поддерживают интересы отдельного человека: свобода от ограничений, пока его действия не посягают на других; устранение всего, что искусственно ограничивает возможности людей; добровольное создание объединений по мере необходимости для дел, непосильных одному человеку; словом, добровольное производство и взаимный обмен товарами в условиях, исключающих особые привилегии и охраняемые государством монополии». — Кларенс Ли Шварц, What Is Mutualism?

«Либертарианство нельзя навязать сверху. То, что его не удаётся навязать, на самом деле служит мерой его успеха». — Сэмюэл Э. Конкин III

«Испробовав все виды правления и попытавшись решить неразрешимую задачу — иметь правительство, “способное принуждать человека к повиновению, само не освобождаясь от повиновения коллективу”, — человечество теперь пытается освободиться от уз любого правительства и удовлетворить потребность в организации через свободное согласие между людьми, преследующими общие цели». — Пётр Кропоткин

Взаимопомощь

«Дружба не может разрастись настолько, чтобы поглотить всю планету. Она навсегда остаётся небольшой, личной, близкой, сознательной, добровольной и децентрализованной. Это её достоинство, а не недостаток. Дружба позволяет тебе по своей воле сближаться с другими и расходиться, сохраняя индивидуальность, внутреннее пространство собственных мыслей и ясное понимание того, кто ты и что тебе нужно. Требования большого безымянного общества и предполагаемого общего блага не обязаны затуманивать тебе разум, когда ты заводишь друзей вместо того, чтобы строить сообщества». — Against Community Building, Towards Friendship ๖

«Очевидно, что всему, что мы знаем о природе, противоречило бы предположение, будто люди — исключение из столь общего правила: будто настолько беззащитное существо, каким человек был вначале, нашло защиту и путь к развитию не во взаимной поддержке, как другие животные, а в безрассудной погоне за личной выгодой без внимания к интересам вида. Уму, привыкшему видеть единство природы, такое положение кажется совершенно несостоятельным. И всё же, каким бы неправдоподобным и чуждым философии оно ни было, сторонники находились у него всегда. Всегда были авторы с пессимистическим взглядом на человечество. Они знали его более или менее поверхностно по своему ограниченному опыту; историю знали главным образом по рассказам летописцев, неизменно следивших за войнами, жестокостью и угнетением, и почти ничего больше. И потому пришли к выводу, что человечество — лишь рыхлое скопление существ, всегда готовых воевать друг с другом, и только вмешательство какой-нибудь власти удерживает их от этого». — Пётр Кропоткин, Mutual Aid: A Factor of Evolution

«Простите, но я не хочу быть императором. Это не моё дело. Я не хочу никем править и никого завоёвывать. Я хотел бы помочь всем — если это возможно — евреям и неевреям, чернокожим и белым. Мы все хотим помогать друг другу. Так устроены люди. Мы хотим жить счастьем друг друга, а не несчастьем друг друга». — Чарли Чаплин, заключительная речь в The Great Dictator (1940)

«Солидарность в некоторых отношениях противоположна благотворительности. Благотворительность — способ помогать, укрепляющий иерархию между группами. Когда богатые жертвуют деньги на благотворительность, бедные становятся ещё зависимее от богатых. Но когда бедные объединяются, чтобы делиться ресурсами как равные, они действуют из солидарности». — Life Without Law

«Следовательно, солидарность — средство обрести и сохранить собственную свободу. Мы договариваемся трудиться вместе, чтобы не пришлось работать на другого. Договариваясь делиться, мы расширяем свой выбор и можем получать от жизни больше, а не меньше. Взаимопомощь отвечает моим собственным интересам: я вижу выгоду в соглашениях с другими, основанных на взаимном уважении и общественном равенстве; ведь если я господствую над кем-то, значит, существуют условия, позволяющие господствовать, а потому очень вероятно, что однажды будут господствовать и надо мной». — An Anarchist FAQ

«Прежде чем пришли наши белые братья, чтобы нас цивилизовать, у нас не было тюрем. Поэтому у нас не было преступников. У нас не было замков и ключей, поэтому не было воров. Если человек был так беден, что у него не было лошади, типи или одеяла, ему это давали. Мы были слишком нецивилизованными, чтобы высоко ценить личное имущество. Нам хотелось иметь вещи лишь затем, чтобы раздавать их. У нас не было денег, и потому ценность человека нельзя было измерить деньгами». — Джон Файр Лейм Дир, Lame Deer, Seeker of Visions

«Каких удивительных результатов достигла неповторимая сила человеческой индивидуальности, укреплённая сотрудничеством с другими индивидуальностями! … Сотрудничество — в отличие от междоусобной борьбы — служило выживанию и развитию вида… Только взаимопомощь и добровольное сотрудничество… могут создать основу для свободной личной жизни и жизни в объединениях». — Эмма Гольдман, Red Emma Speaks, с. 118

«Предприятия в собственности работников и потребительские кооперативы — часть рынка; объединения взаимопомощи и бесплатные клиники — часть рынка; как и добровольные профсоюзы, коммуны по согласию участников и бесчисленные другие альтернативы капиталистическому статус-кво». — Чарльз Джонсон, Markets Not Capitalism

«Участие во взаимопомощи и прямом действии создаёт солидарность, которая вновь укрепляет общества, разобщённые государственными структурами». — Джозеф Парампату, Creative Destruction: Rethinking Failure after the State (2021)

«Вертикальный агоризм включал бы участие в местных сетях обмена и их создание, городское земледелие и садоводство на придомовых участках, фермерские рынки, поддержку альтернатив полиции и децентрализованных технологий прямого взаимодействия. Такие вертикальные шаги могут предусматривать использование государственной валюты (а значит, не быть полностью контрэкономическими), но остаются важными для преодоления зависимости от государства и корпоративных классов. Другие вертикальные шаги могут вообще не предполагать денежного обмена и при этом уменьшать зависимость. К ним относятся моральная поддержка и продвижение технологий, нарушающих статус-кво и укрепляющих отношения между членами сообщества». — Деррик Броз, Vertical and Horizontal Agorism

«Так возникли бы “независимые коммуны по территориальному признаку и широкие федерации профсоюзов по общественным функциям — они переплетались бы и поддерживали друг друга, чтобы удовлетворять потребности общества”. К ним прибавились бы “группы по личной близости — бесчисленные, бесконечно разнообразные, долговременные или краткие, возникающие по нуждам момента для всевозможных целей”. Эти “три вида объединений” обеспечили бы “удовлетворение всех общественных потребностей: потребления, производства и обмена, связи, санитарных условий, образования, взаимной защиты от нападений, взаимопомощи, территориальной обороны и, наконец, потребностей в науке, искусстве, грамотности и развлечениях”». — Пётр Кропоткин

«Превращение бедности в преступление посредством полицейского преследования и городских постановлений мешает помогать лишившимся дома и бедным людям, которые каждый день пытаются встать на ноги. Чтобы укреплять равенство в нашем обществе, мы продолжим делиться едой в своих сообществах, укреплять солидарность с бездомными людьми и организациями, стремящимися к лучшему будущему». — Food Not Bombs

Ненасилие

«Дать надежду многим угнетённым и страх немногим угнетателям — вот наша задача; если мы выполним первую её часть и дадим надежду многим, немногие испугаются этой надежды. В остальном пугать их мы не хотим: мы желаем бедным не мести, а счастья; да и какая месть возместит все тысячи лет страданий бедных?» — Уильям Моррис ๖

«Ненасильственное действие как метод совместимо с целью — ненасильственным обществом. Использование методов, отражающих цель, называется предвосхищением: методы заранее воплощают цель, воспроизводя то, к чему стремятся. Предвосхищение даёт практику и опыт того, чего добиваются. Оно помогает осуществить часть цели, даже если кампания потерпит неудачу. И оно помогает не сбиться с пути. Если цель — общество без организованного насилия, ненасильственное действие обладает всеми этими преимуществами. Оно даёт опыт жизни без применения насилия, уменьшает насилие здесь и сейчас, даже когда кампании не удаются, и сохраняет ненасильственное направление усилий». — How Nonviolence is Misrepresented

«Насилие, то есть физическая сила, применённая во вред другому, — самая жестокая форма борьбы между людьми. Оно глубоко развращает. По самой своей природе оно стремится подавить лучшие чувства человека и развить все антиобщественные качества: свирепость, ненависть, мстительность, дух господства и тирании, презрение к слабым, раболепие перед сильными. Это вредное свойство проявляется и тогда, когда насилие используют ради благой цели. […] Анархисты, восстающие против всякого угнетения и борющиеся за полную свободу каждого, а потому, казалось бы, инстинктивно сторонящиеся насилия, которое перестаёт быть лишь сопротивлением угнетению и само становится угнетением, тоже могут пасть в бездну грубой силы. […]» — Эррико Малатеста, Violence as a Social Factor (1895)

«Оправдывать свирепые, бесчеловечные чувства и возводить их в принцип как тактику движения… — зло и контрреволюционное дело». — Эррико Малатеста

«Согласно исследованию Университета Южной Каролины, во время войны во Вьетнаме насилие в Америке выросло на 42 процента. Это едва ли удивительно. Наши руководители не соблюдают закон — почему тогда мы должны? Если правительство угрожает другим странам бомбой, почему бы нам не угрожать друг другу пистолетами? Если наши руководители насилуют планету, почему бы нам не насиловать соседей? Наши руководители создают атмосферу страха и насилия. Почему они выглядят потрясёнными, когда американцы убивают, грабят и калечат друг друга?» — Филип Берриган, Fighting the Lamb’s War: Skirmishes with the American Empire (1996)

«Государство держится полицейской силой, направленной против граждан. Государство, зачатое в насилии и опирающееся на насилие, никогда не достигнет подлинного мира». — Филип Берриган, Fighting the Lamb’s War: Skirmishes with the American Empire (1996)

«Исторически самые ужасные вещи — война, геноцид и рабство — были следствием не неповиновения, а повиновения». — Говард Зинн, Declarations of Independence: Cross-Examining American Ideology

«Величайшие преступления в мире совершают не те, кто нарушает правила, а те, кто их соблюдает. Именно выполняющие приказы сбрасывают бомбы и устраивают массовые убийства в деревнях». — Бэнкси, Wall and Piece

«Реши больше не служить — и тотчас станешь свободен. Я не прошу тебя поднять руку на тирана, чтобы свергнуть его, а лишь перестать его поддерживать. Тогда ты увидишь, как он, словно огромный колосс, у которого выбили основание, рухнет под собственной тяжестью и разобьётся вдребезги». — Этьен де Ла Боэси, Discourse on Voluntary Servitude

«Способность правительства применять насилие намного превосходит способность повстанцев. Более того, насильственное восстание часто укрепляет репрессивные режимы, которые могут с правдоподобием утверждать, будто насилие повстанцев делает репрессии необходимыми. Сравнительное преимущество правительства — в насильственных действиях. Сравнительное преимущество народа, напротив, — в возможности отказать правительству в сотрудничестве, без которого ему почти невозможно существовать. Подумайте, насколько губительны для правительства налоговые забастовки, бойкоты, всеобщие забастовки и массовый отказ повиноваться законам. Хотя эта тактика ненасильственна, её всеобщее и непреклонное применение должно ужасать любое правительство. У ненасилия есть и другие преимущества. Поскольку оно кажется менее опасным и радикальным, чем насилие, ему легче… завоевать широкую общественную поддержку. Цена участия ниже, поэтому больше людей, вероятно, примут участие. Те, кто обычно не сражается, — дети, женщины и пожилые — могут действенно участвовать в ненасильственной борьбе. Она с большей вероятностью переубедит противников и вызовет разногласия внутри правящего класса. Обычно она приводит к гораздо меньшему числу жертв и материальных потерь, чем насилие. А поскольку она более децентрализована, чем насильственные действия, в случае успеха она с меньшей вероятностью породит ещё более угнетающее государство». — Брайан Каплан, «The Literature of Nonviolent Resistance and Civilian-Based Defense»

«Правительство уверяет людей, что им угрожает вторжение другой страны или враги среди них самих и что единственный способ избежать опасности — рабское повиновение своему правительству. Это особенно ясно видно во время революций и диктатур, но происходит всегда и везде, где существует правительственная власть. Каждое правительство объясняет своё существование и оправдывает свои насильственные действия тем, что без него положение стало бы гораздо хуже. Убедив людей в опасности, правительство подчиняет их своему контролю и затем заставляет напасть на другую страну. Так, в глазах народа, подтверждаются правительственные слова об угрозе нападения других стран». — Лев Толстой, Christianity and Patriotism (1895)

«Когда тебе приходится прибегать к насилию, ты играешь по правилам системы. Власть будет раздражать тебя — дёргать за бороду, щёлкать по лицу, — чтобы заставить драться. Ведь стоит ей добиться от тебя насилия, она уже знает, как с тобой справиться. Единственное, с чем она не знает, что делать, — ненасилие и юмор». — Джон Леннон

«Мы не можем и не желаем прибегать к насилию, кроме как защищая себя и других от угнетения». — Эррико Малатеста

«Поэтому мы строим сети защиты сообществ, а не армии. Мы строим доверие, а не власть. Мы соединяем радостную игру с непокорным восстанием. Мы выражаем любовь через солидарность и изменяем своим коллективным идентичностям и географической верности дерзкими, кощунственными проявлениями любознательности, стремления и дружбы. Мы создаём живые сети, а не замкнутые кружки. Даже когда мы чувствуем себя одинокими, мы вплетены в общее полотно радикальных идей. Своими действиями и мыслями, большим и малым сопротивлением мы строим нечто особенное. Поэтому боль и борьба, с которыми ты сталкиваешься, смертельно реальны, но столь же реальны и наши связи. Как бы ни старались, анархизм невозможно убить. Значит, мы можем находить мужество, даже когда надежда обходится всё дороже. Ты не один». — Stigmergic Parity and Revolt

Прямое действие

«Люди спрашивают: какой смысл в нашем небольшом усилии? Они не видят, что нужно класть один кирпич за другим, делать шаг за шагом. Камешек, брошенный в пруд, рождает волны, которые расходятся во все стороны. Так действует каждая наша мысль, каждое слово и каждое дело. Никто не вправе сидеть сложа руки и терять надежду. Работы слишком много». — Дороти Дэй ๖

«Никогда не сомневайся, что небольшая группа вдумчивых и преданных делу граждан способна изменить мир; ведь только таким группам это когда-либо и удавалось». — Маргарет Мид

«Твой пример меняет мир, а не твоё мнение». — Пауло Коэльо

«Несправедливые законы существуют: следует ли нам покорно им подчиняться, или пытаться их изменить, продолжая повиноваться, пока не добьёмся успеха, или нарушить их сразу? При таком правительстве люди обычно считают, что должны ждать, пока не убедят большинство изменить законы. Они думают: если сопротивляться, лекарство окажется хуже болезни. Но в том, что лекарство хуже болезни, виновато само правительство. Именно оно делает его хуже. Почему оно не стремится заранее предусмотреть реформу и подготовиться к ней? Почему не ценит своё мудрое меньшинство? Почему кричит и сопротивляется ещё до того, как ему причинят вред? Почему не побуждает граждан внимательно указывать на его недостатки и делать дела лучше, чем оно от них требует?» — Генри Дэвид Торо, Civil Disobedience

«Неповиновение, с точки зрения любого, кто читал историю, — исконная добродетель человека. Прогресс достигался благодаря неповиновению — неповиновению и бунту». — Оскар Уайльд, The Soul of Man under Socialism

«Они должны понять, что их сила — не в количестве голосов, а в способности остановить производство». — Вольтарина де Клер, Direct Action

«Главная задача профсоюзной бюрократии при новом порядке состояла в том, чтобы подавлять стихийные акции собственных рядовых членов, пресекать прямые действия на рабочих местах и ограничивать действия работников забастовками, объявленными по правилам NLRB». — Кевин Карсон

«Агоризм предлагает постепенно прекращать поддержку государства посредством того, что Конкин называл “выгодным гражданским неповиновением”. По мнению сторонников агоризма, самый действенный путь к свободным рынкам — лишать государство доходов и смысла существования, передавая эти обязанности децентрализованным институтам». — «Agorism», Encyclopedia, о стратегии Конкина

«Я заранее пишу это предварительное изложение причин моего отказа платить налоги, поскольку недавно ваше ведомство сообщило мне, что за постоянный отказ платить меня посадят в тюрьму. После ареста я предоставлю точные сведения о своих доходах с начала 1948 года. В последние шесть лет я излагал убеждение в несправедливости правительства, существующего прежде всего ради ведения войны, в заявлениях вашему ведомству при отказе платить любые налоги, а также в статьях для Catholic Worker». — Аммон Хеннаси

«Если бы тысяча человек в этом году не заплатила налоги, это не было бы насильственной и кровавой мерой — в отличие от уплаты налогов, позволяющей государству творить насилие и проливать невинную кровь. В этом, собственно, и заключается определение мирной революции, если она вообще возможна. Если сборщик налогов или другой чиновник спросит меня, как уже бывало: “Но что же мне делать?”, я отвечу: “Если ты действительно хочешь что-нибудь сделать, оставь свою должность”. Когда подданный отказывается от верности, а чиновник уходит с должности, революция свершилась. Но даже допустим, что прольётся кровь. Разве не проливается своего рода кровь, когда ранят совесть? Через эту рану из человека уходят его истинная мужественность и бессмертие, и он истекает кровью к вечной смерти. Я вижу, как течёт эта кровь уже сейчас». — Генри Дэвид Торо, Civil Disobedience

«Если это недоступно бедным, это не радикально и не революционно». — Автор неизвестен

«Можешь представить рабов на плантации, которые сидят, голосуют за своих хозяев и тратят силы на избирательные кампании и кандидатов, когда могли бы отправиться по “Подземной железной дороге”? Конечно, они выбрали бы контрэкономическую альтернативу; конечно, доктор Ротбард призвал бы их поступить так, а не поддаться уговорам остаться на плантации до победы Партии рабовладельцев-аболиционистов». — СЭК III

«Никогда не обманывайся, думая, будто богатые позволят тебе отнять их богатство голосованием». — Люси Парсонс

«Ни одна великая идея при своём зарождении не может укладываться в рамки закона. Как она могла бы в них укладываться? Закон неподвижен. Закон неизменен. Закон — колесо колесницы, привязывающее всех нас независимо от условий, места и времени». — Эмма Гольдман, 1917

«Самая важная перемена, которая нам нужна, — перейти от потребления к производству, хотя бы в небольшом масштабе, в собственных садах. Если так поступят лишь десять процентов из нас, хватит на всех. Потому бесполезны революционеры без садов: они зависят от той самой системы, которую атакуют, и производят слова и пули, а не пищу и укрытие». — Билл Моллисон

Окно возможностей

«Борясь с существующей действительностью, ты никогда не меняешь положение вещей. Чтобы что-то изменить, построй новую модель, которая сделает прежнюю устаревшей». — Бакминстер Фуллер ๖

«Государство — не то, что можно уничтожить революцией; это состояние, определённые отношения между людьми, способ человеческого поведения. Мы уничтожаем его, вступая в иные отношения и ведя себя иначе». — Густав Ландауэр, цит. по Колину Уорду в The State and Society

«Мы живём при капитализме, его власть кажется неизбежной. Но когда-то таким же казалось божественное право королей». — Урсула К. Ле Гуин, речь на церемонии вручения National Book Awards (2014)

«Растворить, погрузить и заставить политическую, или правительственную, систему исчезнуть в экономической системе, сокращая, упрощая, децентрализуя и упраздняя одно за другим все колёса этой огромной машины, именуемой Правительством или Государством». — Пьер-Жозеф Прудон, General Idea of the Revolution in the Nineteenth Century

«Чтобы обеспечить дальнейшее существование на этой планете, человечеству придётся совершить большой переход к совместному, децентрализованному и гибкому способу производства». — Эрик Фляйшман

«Двоевластие — это идея о том, что зародыш нового мира нужно создавать в борьбе с нынешним: “строить новое внутри оболочки старого”. Это означает поддерживать органы рабочего самоуправления, где мы можем реализовывать свою автономию и ограничивать власть работодателя и правительства, пока не сможем противостоять обоим и упразднить их. Стратегия двоевластия непосредственно бросает вызов институтам власти и одновременно в какой-то мере предвосхищает новые институты, которые мы представляем. Поэтому она не только противостоит государству, но и готовит нас к трудным столкновениям и вопросам, которые возникнут в революционной ситуации». — Beyond Resistance

Такие авторы, как Джеймс Ливингстон и Мишель Бауэнс, прямо обращались к прежним переходам как образцам перехода от иерархий к сетям. Хотя наша политическая культура — и правая, и левая — представляет себе посткапиталистический переход сквозь призму французской и русской революций, как резкий, повстанческий и в основном равнозначный захвату государства, нет причин предполагать, что он будет именно таким. Он с тем же успехом может оказаться сравнительно постепенным процессом длиной в десятилетия, похожим на упадок Западной Римской империи и феодализма.

[…]

Капиталистическая система, существующая немногим более пятисот лет, как и предшествующие исторические системы, не представляет собой монолитного единства. Она состоит из взаимодействующих общественных образований: одни набирают силу, другие приходят в упадок. Из этого следует, что смена капитализма не обязательно должна происходить через драматический разрыв, произведённый монолитным единством прогрессивных сил. Как утверждает Юджин Холланд:

необходимость столь радикального разрыва с системой возникает лишь тогда, когда общество или способ производства изначально мыслятся как цельная система. […] Если рассматривать эти элементы как господствующие, остаточные и возникающие, утопические перспективы заметно улучшаются: предположительно найдутся положительные элементы, которые стоит поддержать (“возникающие”), наряду с отрицательными, которые нужно критиковать и отвергать (вероятно, все “господствующие”). […]

В конечном счёте положение разрешается, когда силы старого порядка пытаются помешать переходу — и терпят неудачу.

[…] нынешнее положение благоприятно […] потому, что учредительная сила множества созрела настолько, что благодаря сетям связи и сотрудничества и созданию общего оно приобретает способность самостоятельно поддерживать альтернативное демократическое общество. Здесь решающим становится вопрос времени. Когда наступает момент разрыва? […]

Революционная политика должна уловить в движении множества и в накоплении общих и совместных решений момент разрыва, […] способный создать новый мир.

Но каким бы резким и драматичным ни казался окончательный разрыв, он лишь завершает долгий предшествующий процесс «построения структуры нового общества внутри оболочки старого».

[…]

Джон Холлоуэй также утверждает, что переход после капитализма будет «процессом в промежутках существующей системы», подобным переходу от феодализма к капитализму.

[…]

Производство равными участниками на основе общих ресурсов как альтернатива и капиталистической корпорации, и государству позволяет

непосредственно производить потребительную стоимость общественным способом — через новые жизненные практики, находящиеся в значительной степени вне контроля капитала, и с помощью средств производства, в очень большой мере обобществлённых. Эти новые процессы являются посткапиталистическими, а не капиталистическими в том смысле, что им для воспроизводства больше не нужна какая-либо особая роль капитала.

— Кевин Карсон, The Desktop Regulatory State, «The Transition from Hierarchies to Networks»

«Если невозможно законными средствами заставить правящую власть изменить способы правления нами и если по разным причинам отвергающие эту власть не могут или не хотят свергнуть её силой, создание независимого, альтернативного или параллельного [общества] остаётся единственным достойным решением». — Иван Йироус, Parallel Polis: An Inquiry, цит. по Academy of Ideas

«Альтернативные экономические институты, к сожалению, действуют внутри более широкой корпоративной капиталистической экономики. Они соперничают на рынках, где организационная культура господствующих фирм навязана сверху и иерархична, и рискуют сами перенять эту культуру. Поэтому существует сектор некоммерческих организаций и кооперативов, руководство которых неотличимо от руководства их капиталистических аналогов: высокие статусные зарплаты, раздутый слой менеджеров среднего звена, бюрократическая иррациональность и рабское следование новейшим догмам теории мотивации и управления. Проблему усугубляет капиталистическая финансовая система, которая поощряет кредитом фирмы, следующие общепринятой организационной модели, даже когда организация снизу гораздо эффективнее». — Кевин Карсон, Building the Structure of the New Society Within the Shell of the Old

«Горизонтальные сетевые технологии связи позволяют общественному сознанию совершать фазовые переходы с беспрецедентной скоростью. Дуг МакАдам ввёл выражение “когнитивное освобождение” для обозначения “процесса, в котором люди вдруг вместе решают, что больше не боятся, что их недавний страх или безразличие основывались на лжи и что к прежнему образу мыслей нет возврата”. Как только критическая масса людей решает, что перемены неизбежны, они становятся неизбежными. А благодаря сетевым средствам связи эта критическая масса может сложиться внезапно и неожиданно». — Кевин Карсон, The Desktop Regulatory State: The Question of Repression

«Трагическая ирония состоит в том, что самыми смертоносными массовыми убийствами в истории человечества двигало желание создать радикально иное и лучшее общество. Попытки спроектировать Утопию служили оправданием некоторых самых ужасных преступлений мира». — Бенджамин А. Валентино

«Самый радикальный революционер на следующий день после революции станет консерватором». — Ханна Арендт

«Все современные революции заканчивались усилением власти государства. 1789 год приводит Наполеона; 1848-й — Наполеона III; 1917-й — Сталина; итальянские волнения двадцатых годов — Муссолини; Веймарская республика — Гитлера. Эти революции, особенно после того как Первая мировая война уничтожила остатки божественного права, всё с большей смелостью предлагали построить город человечества и подлинной свободы. Растущее всемогущество государства всякий раз освящало это стремление. Было бы ошибкой говорить, что так должно было случиться. Но можно исследовать, как это случилось, и, возможно, извлечь урок. Если оставить в стороне объяснения, не относящиеся к этой работе, странный и пугающий рост современного государства можно рассматривать как логическое завершение безмерных технических и философских притязаний, чуждых подлинному духу бунта, но всё же породивших революционный дух нашего времени. Пророческая мечта Маркса и чрезмерно вдохновенные предсказания Гегеля или Ницше в конце концов вызвали к жизни, после того как город Божий был разрушен до основания, рациональное или иррациональное государство, которое в обоих случаях опиралось на террор». — Альбер Камю, The Rebel

«…такую революцию невозможно совершить посредством диктатуры и государственной власти. Без широкого переустройства снизу, осуществлённого самими рабочими и крестьянами, социальная революция обречена на провал… [М]ы должны надеяться, что… будут предприняты серьёзные усилия для создания внутри рабочего класса — среди крестьян, рабочих и представителей умственного труда — людей будущей революции, которые не будут повиноваться приказам сверху, но смогут самостоятельно выработать свободные формы всей новой экономической жизни». — Пётр Кропоткин

«Земля усеяна руинами империй, считавших себя вечными». — Камилла Палья